Очередная фашистская атака была отбита. На поле догорал немецкий «Тигр» и фрицы отступали, бросая своих раненых.
Это было так странно — только что работала артиллерия, непрерывно стрекотали автоматы, грохот был, как в аду, но не этот шум войны звучал в головах засевших в окопе советских бойцов.
В их ушах до сих пор стоял крик сгора.ющего заживо немецкого танкиста. Тот выскочил из подбитого «Тигра» с жутким воем, горящий. Сначала пытался кататься по полю, душераздирающе крича, потом затих.
Вот это, пожалуй, страшнее грохота орудий! Крик наполненный такой болью! Он прорывается сквозь выстрелы, заглушает всё, заставляя покрываться мурашками спины и дрогнуть руки руки, державшие автоматы. Руки покрытые грязью, копотью. В такие моменты не понимаешь, кто это кричит, свой или враг. Только на секунду стынет в жилах кровь.

Страшно так, как не бывает даже в пылу битвы, даже в тот момент, когда падают твои товарищи. Те самые, с кем ты делил утреннюю пайку хлеба, с кем пил из одного котелка.

Андрей давно в этих окопах. Скольких товарищей он потерял, страшно вспомнить. Отступать нельзя. Родина приказала — стоять до последнего!
За спиной город. Важный военный объект. В городе оружейный завод, швейное производство, переоборудованное под пошив зимних шинелей для фронта и еще что-то. Много чего…
Фашистам в город нельзя. А они рвались, атаки предпринимались почти каждый день.
Андрей в этих окопах с самого первого дня. Он, считай что единственный, кто остался от первоначального состава. От тех, кто рыл эти окопы. С тех пор пополнение прибывало три раза. А отступать нельзя, ни шагу назад!

Крик горевшего фрица еще звучал в ушах, когда Андрей, высунув седую голову прикрытую каской из окопа, попытался осмотреться. Он седой не потому, что старый. В сорок первом, когда пришла повестка и пошел воевать, седины в его темно-русых волосах еще не намечалось. Она прибавлялась с каждым боем, с каждым погибшим товарищем и с каждым криком человека, уми.рающего страшной смер.тью, даже если это был проклятый фашист.

Андрей осмотрелся, понимая, что и эту атаку отбили. Справились! Немцы отступают. Еще отстреливаются, но отступают. Пуля просвистела совсем рядом, над ухом, но Андрей не втянул голову в окоп. Испуганными глазами он смотрел и не верил глазам. Из леса выскочили две детские фигурки. Выскочили прямо по центру, под перекрестный огонь.
Худенькая девочка-подросток и мальчишка лет семи-десяти. Андрей мог возраст определить, потому что у него дома почти такой же пацан. Десятилетний сынишка ждёт папу с войны. И эти дети тоже чьи-то. Кто-то за них воюет и верит, что они ждут возвращения. А они выскочили из леса, прямо под свистящие пули, закрутили головами.

Рядовой по имени Андрей увидел, как отступающий ползком фашист присел на корточки, упершись локтем в коленку, прицелился.

— Ложись! — заорал Андрей.

Все произошло одновременно. Андрей закричал, фашист выстрелил, а девочка упала на землю, толкнув пацана и прикрыв его собой. Немец промахнулся, но не собирался отступать. Он снова готовился стрелять. Стрелять в детей. Для этого даже чуть приподнялся, еще не видя, как выскакивает из окопа русский солдат, как бежит к детям, петляя по полю. Фашист этого не успел заметить, впрочем, как и выстрелить. Прицелился и тут же откинулся назначь, сраженный пулей русского солдата. Другого не того, который бежал к детям. Не один Андрей увидел из окопа целящегося в детей фрица.

Андрей добежал, рухнул на землю рядом с детьми. Видно было только девочку, она полностью накрыла собой пацана. Лежала, вздрагивая от выстрелов. На упавшего рядом солдата посмотрела затравленным взглядом.

— Ползём, к лесу ползём! — закричал Андрей. — Нельзя здесь оставаться!

Солдат кричал, а сам уже тащил за шкирку мальчишку, вытаскивая из-под сестры, заставляя ползти. Так, практически волоком, он и дотащил пацана до кромки леса. Девочка ползла сама. Из окопа, выстрелами, их прикрывали товарищи Андрея.

Только укрывшись за стволами деревьев, Андрей разрешил детям подняться и закричал:

— Вы что творите, ненормальные? Откуда вы вообще здесь появились?

Солдат кричал на детей и видел в их глазах животный страх. Они выползли из-под пуль, но все еще боялись. Пожалуй, боялись не боя, а чего-то еще.

— Мамка там, мамка, — размазывал сопли под бледным носишкой мальчик. — Она в болоте топнет. Дядька, помоги.

А девчушка ничего не говорила. Она уже хватала солдата за рукав и тащила, тащила за собой, куда-то в глубину леса. И вот они бегут втроем, бегут, ломая ветки, бегут по самой кромке болота.
Девочка, бежавшая впереди, вдруг резко начинает выть. Выть, как раненый зверь. Рядовой по имени Андрей думает, что они опоздали, но тут девчушка замолкает. Она видит голову женщины. Одну только голову, торчащую из болота. Только потом Андрей замечает две ладони, вцепившиеся в корягу.

Женщина держится из последних сил, и, когда Андрей подползает к ней, шепчет:

— Детей, детей моих спаси!

— Тьфу ты, дура баба! — сплёвывает солдат. — Держись, за сук! Рук не отпускай! Ни в коем случае не отпускай! Вытягивать тебя сейчас будем!

Лиза со Стёпкой тоже хотят подойти, но солдат рявкает на них:

— Тащите за сук! Вы тащите за сук, а я вашу мамку тянуть буду.

Солдат вытягивает руки как можно дальше, нащупывает в болотной жиже плечи Антонины и тащит. Тащит, приказывая женщине собраться и помогать.
У Антонины нету сил, она уже готова разжать онемевшие ладони, держащиеся за корягу. Но солдат кричит на нее:

— О детях подумай! Не смогу я о них позаботиться, война кругом! Сгинут без тебя. О них думай, ты им нужна.

И у Антонины будто второе дыхание открывается. Лиза со Стёпкой тянут за корягу, солдат за намокшую фуфайку, а Тоня держится, что было сил. Держится за корягу. Когда солдат вытаскивает её по пояс, ногтями вонзается в твердую землю, чуть не зубами вгрызается. Пытается выползать.

Они вытащили Антонину, а обрадоваться не было сил. Стояли на краю болота и тяжело дышали. С Тони стекала жижа, кусками отваливалась болотная грязь. Её начала бить дрожь, всё сильнее и сильнее. Солдат нахмурился.

— Э, баба, как бы не застудилась ты в болоте. Переодеться тебе надо, кипяточку попить. Тут до окопов недалеко, только поспешить надо.

Антонина с трудом могла передвигаться, ее конечности будто деревенели. Лиза подобрала брошенный возле болота мешок с остатками еды, свернутое одеяло и тащила мачеху за руку, заставляя шевелиться. Солдат вывел их к окопу. Под удивленными взглядами бойцов провел к блиндажу. Нырнул в него и обратился к командиру:

— Разрешите доложить!

Пока Андрей докладывал ротному, трясущаяся Антонина стояла возле блиндажа. Степка поднялся по земляной ступени, выглянул из окопа. Увидел сгоревший фашистский танк, увидел тру.пы немцев на поле, и вдруг начал хохотать.

— Мамка, там фрицы валяются… валяются фрицы.

Мальчик смеялся все сильнее и сильнее, нездоровым, пугающим смехом. Немолодой солдат из окопа первым сообразил, что происходит. Быстро приблизившись, он отвесил мальчику звучную пощёчину. Стёпа захлебнулся своим ненормальным смехом. Замолчал, скривился и, взвыв — «мамка», прильнул к грязной, мокрой юбке Антонины.

— Шок это, истерика, — почесал затылок немолодой солдат. — Видал я такое раньше. Что, много пацану перенести пришлось?

Степка ревел, уткнувшись лицом в грязную юбку, и Лиза тоже не выдержала. Расплакалась, но это были слезы облегчения.

— Что тут у меня за ревущая команда? — вышел из блиндажа строгий мужчина в фуражке с блестящим козырьком. — Так, отставить реветь! Женщина, там в блиндаже для вас сухая одежда. Мы подождем пока вы переоденетесь.

И вот Антонина, в солдатских штанах и теплом бушлате, уставилась на стакан спирта, что протягивал ей ротный.

— Мне бы лучше кипяточку. Я не смогу.

— Надо, Тоня, надо, — солдат по имени Андрей тоже в блиндаже.

Он обращается к Антонине, как будто сто лет знакомы. Пока из болота вытаскивал, пока по лесу пробирались, Тоня стала своя, близкая. Обыкновенная русская баба, каких тысячи. Андрею действительно казалось, что он всю жизнь ее знает.

— Надо пить! — кивает он на спирт. — Потом расскажешь, как тебя в болото занесло.

Антонина взяла из рук ротного граненый стакан. Хотела выпить залпом и почти сумела. Больше половины стакана выпила, пока не закашлялась, покраснела и дыхание перехватило.

— Ну вот, это другое дело! — улыбался офицер. — Сейчас согреетесь.

Ротный улыбался до тех пор, пока Тоня не начала свой рассказ. Женщина не хотела это делать, всё поглядывала на Стёпку с Лизой, что сидели в блиндаже и жадно ели чёрный солдатский хлеб, запивая крепким чаем, налитым из котелка. Андрей сообразил, что Тоня не хочет при детях говорить. Дождался, пока они доедят, и выпроводил из блиндажа, к солдатам. Только тогда Антонина, горестно выдохнув, начала:

— Мы из Ключевки. Когда туда вошли немцы, мой батя вызвался служить полицаем…

Тоня говорила ровным голосом, рассказывая все-все, без утайки. И перестал улыбаться ротный, пригорюнился Андрей и замер возле своего оборудования молодой связист.

— Я не знаю, что случилось с Матрёной, — закончила свой рассказ женщина. — Я не спросила, а Зина не сказала.

— Да что уж тут говорить, — вздохнул солдат, а офицер машинально снял с головы фуражку.

— Я думал, нам тут на передовой тяжело, а вам в тылу, оказывается, не легче. Таким, как вы, как Матрёна, ордена надо давать. Что же мне с вами делать? Ума не приложу. Детям не место в окопе. Это сейчас затишье, в ожидании очередной атаки немцев. А она будет. Фашисты всеми силами пытаются прорваться.

— В город им надо, товарищ капитан, — подал голос связист.

— Да, однозначно, — кивнул офицер. — Надо везти в город. Только вот водитель погиб…

— Я отвезу, — вызвался Андрей. — Разрешите мне?

— А что мы там делать будем, в городе? У меня там знакомых нет. Кто нас приютит? — Антонина не задумывалась об этом, пока шла через леса, пытаясь перейти линию фронта. Тогда это было неважно, главное — добраться до своих.

— На заводе будете работать? — спросил ротный. — Я немного знаком с директором. Там сейчас руки очень нужны. Завод функционирует круглосуточно. Давайте я напишу записку директору и вас обеспечат и жильем и талонами на продукты. Андрей, ты тогда их сразу к директору завода вези. Передашь мою записку и сдашь, как говорится, с рук на руки. Сможешь?

— Будет сделано, — козырнул солдат.