Нетронутая белизна снегов, что резала глаза, осталась позади. Здесь, ближе к линии фронта, чистые белоснежные участки можно встретить лишь небольшими клочками. Истоптано, изъезжено, разворошено минометными ударами. Все чаще и чаще чернеют воронки от взрывов.
Андрей едет первым в колонне из трех автомобилей. Объезжает черноту воронок и понимает, что силы на исходе. Двое суток без сна. В глаза хоть спички вставляй, но ехать надо. Там, на передовой, ребята ждут снаряды. Ребята держатся и ждут!

Андрей месяц работает водителем и уже понял, на собственной шкуре прочувствовал, цену того продовольственного набора, что принес Антонине с детьми. Он везет на линию фронта не просто мирный груз. Везет боеприпасы. Если в полуторку попадает фашистский мессер, или машина наезжает на тщательно замаскированную мину, шансов нет не только у водителя, но и у соседних грузовиков, если они едут близко. Поэтому даже сейчас колонна из всего трех автомобилей растянулась по полю, соблюдая достаточное расстояние.

Андрея уже опалило разрывом фашистской мины. На лице ни бровей, ни ресниц, до сих пор не зажил ожог на щеке. Только всё это такая ерунда, по сравнению с тем, что он в очередной раз потерял товарища, с которым познакомился в еще в госпитале. Молодой парень лежал с контузией, но домой ехать не хотел, все рвался воевать. Хотел восстановиться, поработав водителем, и снова на фронт. Отвоевался….
Где-то там, в нескольких километрах отсюда, одна из черных воронок, поставила точку в молодой жизни веселого парня, балагура.
Андрей старается объезжать то место. Скольких уже потерял, а слеза все равно наворачивается. При виде обычной воронки в голове звучит веселый голос, рассказывающий анекдот и предательская слеза блестит в уголке глаз. Солдат начинает часто моргать лишенными ресниц веками.

Андрей подрядился работать на месяц. Это его последний рейс. Вполне вероятно, он станет последним в прямом смысле этого слова. Андрей понимает, на что шел. Фашисты вынуждены отступать, и от этого действуют отчаяннее, злее. Тяжелый участок, тяжелые рейс, двое суток без сна. Мужчина старался не думать о том, что сейчас он мог бы спать, уткнувшись в теплое плечо жены, мог быть дома, рядом со своим сыном. Лучше об этом не думать. Принял решение — надо доводить до конца!

Жалел ли Андрей о том, что вместо возвращения домой стал помогать чужой семье? Как можно об этом жалеть? Разве это чужая семья? Такие настоящие не могут быть чужими. Они уже настрадались с лихвой, но не сломались. Достаточно на девчушку посмотреть. Хрупкая, как веточка осины, и такая же стойкая. Гнется, а не ломается. Глядит огромными голодными глазами, но каждый кусочек отдаёт брату. Вот откуда в ней такая сила — умирать с голоду, но думать о других? Об Антонине и говорить нечего. Сильная русская баба, она всё выдержит. Андрей был крайне удивлён, когда, задержавшись у Тони на пару дней, узнал, что Лиза ей не родная дочка.

— Мачеха я, получается, — хмыкнула тогда Тоня.

А Андрей рассмеялся.

— Да какая ж ты мачеха? Не думаю, что будь жива Лизина родная маманя, она бы сделала больше. Больше просто некуда.

Тоня раскраснелась. Она «коня на скаку остановит», а похвалу в свой адрес выслушать не может. Непривычно, да и не за что. За что её хвалить? Она просто живёт. Живёт и старается сделать всё, чтобы её дети выжили. И вот это слова ключевые — «её дети»! Она давно не разделяет Лизу и Стёпку. Сама, наверное, уже не вспоминает, что Лизу рожала не она.

И как можно жалеть о том, что помогаешь выжить этой семье? Нет, конечно, Андрей не жалел. Достаточно только вспомнить, какой радостью загорелись глаза Стёпы при виде обычной банки сгущенки. Он пробовал ее всего раз в жизни — на общей кухне кто-то дал ложку облизать.
Стёпа радовался, смотрел на сгущенку, открыв рот. А Тоня расплакалась при виде нескольких банок тушенки и пакетов с крупами на своем столе. Она уже не говорила, что не может принять, и не знала таких слов, чтобы выразить свою благодарность. Просто плакала, а потом обняла Андрея.

Приближаясь к передовой, откуда слышались минометные удары, Андрей улыбался, вспоминая Антонину, Степку. О своих старался не думать, тревога разрывала сердце. Уже начав шоферить, случайно узнал, что часть родного края была «под немцем». Несколько деревей точно и, вполне возможно, родная Антоновка, откуда родом Андрей, где ждет его жена с сынишкой. Сейчас вроде немцев выбили, далеко отбросили, но это не точно.
Андрей крепко держал баранку правой рукой. На сложных участках культя, оставшаяся от левой, машинально поднималась. Тело забывало, что левой руки нет. Не зажил еще обрубок руки, болит, дергает на кочках. Это даже хорошо, что дергает. Боль не дает уснуть, когда веки опускаются против воли.

В колонне из трех автомобилей Андрей ехал первым. Самая опасная позиция, но он не выбирал. Выстраивались, как придется. Все трое водителей воевали, и все понимали, что от судьбы не уйдешь. Гибнут одинаково, что в голове, что в хвосте колонны. Вынырнет вот так немецкий мессер и ударит по полуторке.

Чернота взрывов везде. Впереди воронка с замерзшими комьями далеко раскиданной земли. Андрей начинает ее объезжать, и вдруг видит свою жену. Его Любушка стоит рядом с воронкой в светлом платье, в том самом, что провожала на фронт. Платье тонюсенькое, летнее, и стоит она в нем посредине зимы, посредине войны. Лицо взволнованное, а губы что-то шепчут. И глаза! Глаза смотрят сквозь лобовое стекло, проникают в душу Андрея, в его голову. Проникают словами:

— Андрейка, не надо, остановись. Ты нужен Грише. Гриша тебя ждёт.

Андрей понимает, что уснул. Спит с открытыми глазами! Он моргает, стараясь отогнать видение, а Люба всё ближе и ближе. Она уже в паре метров от полуторки, и нога мужчины против его воли давит на тормоз со всей силы. Полуторка тормозит резко на обледенелом пути, ее задние колеса заносит, машина едва не переворачивается.

Люба исчезает. Андрей на долю секунды прикрывает веки, а открыв, понимает, что жены уже нет. Понятно, что это сон, но Андрею становится жутко. Почему сейчас? Почему она сказала, что он нужен Грише? Что там с ними, живы ли?

Чтобы отогнать тревогу навеянную внезапным видением мужчина выпрыгивает из полуторки, находит почти чистый клочок снега, зачерпывает полные пригоршни и прикладывает к лицу. Трет, растирает, приводя себя в чувство. С Андреем медленно равняется вторая машина из колонны. Водитель новенький, почти Андрею незнаком, парой слов перекинулись перед дорогой. Он, приоткрывая дверь, вопросительно дергает головой.

— Уснул, — кричит Андрей, — двое суток на ногах. — Сны начал видеть. Сейчас освежусь малеха.

— Ясно, — кивает водитель и трогается, занимая головное место в колонне, занимая место Андрея.

Эта мысль потом всю жизнь будет преследовать Андрея. Водитель, чьего имени он не знал, занял его место…
Он проехал немного, чуть миновал развороченные края воронки, где Андрею привиделась Любушка. Еще буквально несколько метров, и мощный взрыв. Откуда взялась на этом месте вторая мина, было непонятно. Ведь накатанная уже дорога вокруг воронки!
И вновь Андрею повезло. Второй водитель вез не снаряды, детали для миномета. Иначе взрыв был бы еще мощнее, и не оставил бы шансов ни Андрею, ни третьему водителю, который к этому времени приблизился к стоявшей полуторке.

А так Андрея взрывной волной роняет лицом в снег, где он лежит. Долго лежит, дыша этим снегом, хватая его ртом, не имея никаких сил подняться. Соскребает себя, собирает по кусочкам, когда его начинает трепать за плечо третий водитель.

— Эй, братуха, ты живой? Поднимайся, ехать надо. Наши ждут.

Через несколько дней Андрей сидел у Антонины. Зашел попрощаться перед дорогой домой. Время вечернее, они с Тоней вдвоем пьют кипяток, подслащенный сгущенкой.
Стёпка спит, а Лиза ушла на завод в ночную смену. Андрей столкнулся с девочкой в дверях, когда пришёл, и не мог не отметить, что щёчки Лизы порозовели. Она всё ещё мучительно худая, но выглядит уже лучше, живее, чем тот скелет, обтянутый кожей, с потухшим взглядом, что лежал в больнице. Семья выкарабкалась, благодаря ему, Андрею.
Они привыкли экономить каждый кусочек, поэтому на подоконнике небольшой комнаты еще стоят прикрытые платком банки тушенки, еще есть немного крупы. Но самое главное — продуктовые карточки надежно спрятаны в жестяной банке из под чая, что лежит под матрасом. Продуктовые карточки на месяц вперед. Антонина получила их пару дней назад и теперь уже рвется помочь Андрею.

— Заберешь тушенку. А с утра сбегаю в Гастроном, получу по карточкам хлеба. Отвезешь своим.

— Да подожди ты, Тоня. Не за этим я пришел, — морщится Андрей. — Хорошо, возьму две банки тушенки, и будет. Угомонись. Поговорить я с тобой хотел.

Андрей мнется, не знает, как начать. Думал, никому такое не расскажешь, а увидел Антонину и захотелось поделиться. Знал, что только она поймет. Она сможет. Не с мужиками же о таком разговаривать?
И не то, чтобы Андрей не слышал о подобных случаях, случавшихся на фронте. Всяко бывает, всяко мерещится там, где смерть стоит с тобой плечом к плечу, дышит в затылок. Слышал Андрей, но не верил. А ведь есть что-то, получается! Любушка спасла его. Даже если и во сне, но она пришла, остановила.

Хотелось Андрею об этом поговорить, душа его не на месте была. Но как поговоришь, когда за стеной слышится горестный, протяжный бабий вой. Непонятно еще, как Степка спит.
Заводское общежитие затаилось, все вздыхают тяжко в своих комнатах. И никто не упрекнет, все понимают…
К Людмиле пришла похоронка. Каждый день молодая женщина ждала почтальона. Получала заветные треугольники солдатских писем и зачитывала их на общей кухне. Любила мужа, ждала. Совсем молодая еще, а трое детей. Младший перед самой войной родился. Муж и понянчить не успел, как ушел воевать. А Люда ждала и верила. Даже когда письма перестали приходить, она верила. Именно в этот день не смогла встретить почтальона, была на заводе.

Похоронку приняла одна из соседок, положила на стол на общей кухне. Там и дождалась эта проклятая бумажка Людмилу. Все общежитие уже знало, но люди сказать боялись. Похоронку Люда увидела сама, когда пришла на кухню, чтобы сварить суп для детей. Подкосились у молодой женщины ноги, и завыла она белугой. Так и выла до сих пор, за стеной Антонины.

Андрей сделал большой глоток кипятка, обжег небо. Начал рассказывать, понимая, что не может больше держать в себе. Хочется открыть душу.
Тоня слушала внимательно, без тени сомнения. Серьезно кивнула в конце.

— Ну вот и хорошо, Андрей. Спасла тебя твоя любимая. Не дала сгинуть. Хотела бы я также заслонить своего Ивана от опасности. Хотела бы…

— Тоня, ты не понимаешь. Тяжко мне. Ведь говорят, что во снах приходят только покойники, а Любушка…

— Да ты что! — Тоня закричала так громко, что Стёпка дёрнулся на железной кровати, скрипнув сеткой, повернулся на другой бок.

— Да ты что! — тише, но с таким же напором продолжила Тоня. — Что такое говоришь? Не думай даже ни о чем плохом. Ждёт тебя твоя Люба, ждёт!