По накатанной дороге машина бежала резво. Вокруг чистые белые снега, и это внушало Андрею надежду, будто и не было тут войны. Бескрайние белые поля, покрытый снежными шапками лес, все как раньше, до войны. Еще и водитель веселый попался. Балагур. Напомнил Андрею того молодого солдата из госпиталя, что погиб, вызвавшись шоферить.

— Бегут фрицы, бегут, — радовался водитель. — Чую, недолго осталось! Не за горами время, когда все домой вернутся, как ты. Это ничего, что ты без руки. Главное — живой! Тебя кто дома ждет?

— Жена Любушка и Гриша. Сыну уже, — Андрей на секунду задумался, — двенадцать стукнуло. Надо же, большой, наверное. Я уходил, ему десяти не было. А здесь у нас красота. Будто война страной обошла.

— Если бы обошла! Да тут все сёла «под фрицем» были, настрадались наши люди. Хорошо, что выбили их давно, а то ведь как зверствовали. Одну деревню полностью выжгли. Вот ты сам-то откуда?

— С Антоновки я. Тут уж рядом. За поворотом тормознёшь?

Андрей достал из трофейного портсигара папиросу, дунул в нее, постучал, готовясь закурить. Приспустил тяжелой ручкой окно полуторки. Хлестнуло ему в лицо ледяным ветром.
А ветром ли?!! Закурить Андрей не успел. Приспустил окно и посмотрел на веселого водителя. И понял вдруг, что не ветер ледяной, а взгляд мужчины за баранкой. Он словно застыл, заледенел, и не верилось уже, что секунду назад этот человек был так весел.

Водитель медленно надавил на педаль тормоза. Давил до тех пор, пока машина не остановилась.

— Дашь закурить? — кивнул на портсигар.

Затянулся жадно и тут же закашлялся.

— Не курю ведь я.

— А ты чего остановился? Мне в Антоновку, она за вот этим поворотом. Давай, поехали. Не могу больше ждать.

Водитель на Андрея не смотрел. Прокашлялся, затянулся папиросой еще раз.

— Не надо тебе туда, солдат. Нету там никого. Деревни твоей больше нет, сожгли ее фашисты.

— Как сожгли? А жители где? Куда жители ушли?

Андрей прикрыл лишенные ресниц веки, не желая слышать ответ. Он уже знал, что услышит, и закрыл глаза, словно это могло спасти от страшной вести. Единственная рука машинально сминала папиросу, перетирая ее в труху.

— И жителей нет, — говорил водитель, — никого не осталось. Одна старая бабка уцелела. Она в городе сейчас, я это точно знаю. Сам я ее довозил до дома дочери. Я ведь тоже из этих мест. Когда немцы пришли, партизанить ушел. Из твоей Антоновки нам многие помогали, за это и погибли.

— Что ты врёшь! Врёшь, всё врёшь!!! — лицо Андрея жуткое, перекошенное. — Ты сам фашист, такое говорить. И чего я вообще с тобой связался? Лучше бы пешком дошёл.

Табачные остатки папиросы просыпаются сквозь пальцы. Андрей забывает вещмешок в кабине, выпрыгивает из полуторки и бежит к повороту. Бежит, а позади него потихоньку едет машина. Водитель не обгоняет и не просит вернуться в кабину. Он просто плетется позади, чтобы быть рядом.

С открытым ртом, задыхаясь от морозного воздуха попадающего в лёгкие, Андрей добегает до поворота. И вот же она, его родная Антоновка!
Снег, чистый белый снег покрыл пепелище, оставшееся от деревни. Андрей находит взглядом свою избу. Видит почерневшую печную трубу из камня. Трубу, выложенную его руками — всё, что осталось от дома.
Однорукий мужчина падает на колени, не чувствуя боли, не чувствуя холода. Нету тропы до Антоновки, нету деревни. Лишь пепелище, покрытое снегом. Снег укрыл пепелище плотно. Не тронут с начала зимы. Как давно нет Любушки? Что ж получается, не зря она привиделась возле воронки?
Нету ее уже давно, а он и не знал. Жил, воевал за жену, за сына. А Гриша, как же Гриша, его русоволосый и конопатый пацан? Неужели и его фрицы…

Андрей не понимал, сколько он стоит на коленях, оглушенный горем, не понимающий происходящего, не принимающий. А водитель не уезжал, притормозил возле, вышел из машины и стоял молча. Андрей почувствовал его присутствие. Хрипло сказал:

— Рассказывай.

— Да что рассказывать-то? — вздохнул водитель. — В Антоновке люди настоящие жили, в полицаи никто не подался. Все партизанам помогали. Наш командир задумал диверсию, хотел фашистов в здании правления подорвать. Сорвалось что-то, но трое партизан не успели в лес уйти. Их жители спрятали. Немцы деревню оцепили и по избам пошли. Партизанам деваться некуда было, они отстреливаться начали. Пять солдат положили и офицера. Сами в итоге погибли, но фашисты озверели. Всех жителей в здание правления согнали. Окна заколотили, двери. Сначала людей сожгли, потом всю деревню. Баба Вера одна спаслась. Она стара очень, ноги не ходят. Пока до правления ковыляла, немец психанул, пнул ее ногой, да выстрелил. И промахнулся. Баба Вера мер.твой прикинулась, а потом ползла в сторонку. До самого леса ползла. Пока ползла, всё видела и слышала. Говорит, что ей недолго осталось, но сколько бы ни осталось, до самой смерти она будет слышать крики.

Андрей застонал, и водитель понял, что лишнее он уже говорит. Лишнее! Замолчал.

— Баба Вера Лопухова? — хрипло спросил однорукий мужчина.

— Что? А, баба Вера? Фамилию не знаю, возможно. Она же умудрилась линию фронта перейти. Сам ее потом до города довозил.

— Вези, вези меня к ней, — поднялся с колен Андрей.

— Так мне же в другую стор… Ааа, ладно, поехали.

До города ехали молча. Да и что тут скажешь, когда сказано все, даже то, что не нужно было говорить. Водитель всю дорогу корил себя за слова о криках. Вот ведь остолоп! Думать надо, прежде чем рот раскрывать. Вернулся, называется, солдат к своим. Проклятая война, проклятые фашисты!

Бабу Веру Лопухову Андрей знал с самого детства. Ему казалось, что она уже тогда была старой. У нее старший внук, почти ровесник Андрея, и немолодая дочь, что живет в городе с мужем, проводив сыновей на фронт. Мужа не взяли то ли по причине возраста, то ли по болезни. Андрей сам знал, где живет дочь бабы Веры. Вот только не смог бы сейчас дойти, ноги отказывались слушаться.

Возле маленького частного домика расчищен снег, а во дворе пушистая елка. Андрей так не кстати вспомнил, что скоро Новый год. Гриша любил этот праздник, всегда с нетерпением ждал, когда батя принесет из леса ёлку. Сейчас Андрей не мог смотреть ни на ель, ни на весёленькие жёлтые ставни на доме. Всё как до войны…

Дочь бабы Веры Андрея узнала и к матери провела. Предупредила только, что старушка лежащая, с кровати уже не встаёт и родных узнает через раз.

— Ты уж не обессудь, Андрей, вряд ли она тебя узнает. Мама у нас долгожитель. Ты попробуй, конечно, расспроси.

Баба Вера лежала в маленькой комнате, укрытая одеялом по самый подбородок. Лицо глубоко испещренное морщинами, неподвижно. Живые только глаза, но взгляд сначала показался Андрею бессмысленным.

— Баб Вер, ты меня помнишь? Я Андрей, Андрей Афанасьев.

Выцветшие глаза глянули на Андрея рассеянно, взгляд блуждал по лицу, не в силах сосредоточиться.

— Баба Вера, ты меня слышишь? — мужчина почти кричал.

— Чо орать-то? — прошамкала беззубым ртом старая женщина. — Не глуха я ещё!

— Ты узнаёшь меня, баб Вер? Расскажи, что случилось в Антоновке, что с моей женой Любой.

Взгляд старой женщины сразу застыл, при упоминании Антоновки. Она вперилась невидящим взглядом куда-то мимо Андрея, в стену.

— Люба…. Люба же твоя…. ты Андрейка Афанасьев! А как она кричала, Господи помилуй! Как кричала! Все кричали! Ироды проклятые, фашисты, им место в аду. Живых людей…

— Баба Вера, ты точно знаешь, что Люба там была? Может быть, как-то…

— Конечно, была. Меня как раз фриц тащил, когда Любу с мальчишкой из дома выгнали и к правлению погнали. И ее, и родителей ейных. Вся семья твоя, Андрейка. Хорошо, хоть мамка твоя не дожила, не перетерпела такой ужас! Это же жуткая см.ерть!

Что тут еще говорить, что спрашивать? Нужно уходить. Но Андрей будто прирос к деревянному полу, слушая бормотание бабы Веры. А она не могла остановиться. Старая, очень старая женщина, не всегда узнающая родных, заслышав про Антоновку, от пережитого ужаса вспоминала и говорила, говорила:

— А Люба твоя героиня, и не скажешь по ней. Обычная ж девчушка была, невзрачная. А тут, как волчица на немца кинулась. Вот что значит мать, защищающая свое дитя!

— Что значит, кинулась? — напрягся Андрей. — Баба Вера, ты можешь мне всё рассказать? Когда она кинулась на фрица?

— Ну, когдась… Как увидела, что в правлении окна заколачивают. Любка твоя все сразу поняла, зачем их с мальчишкой ведут. Большинство деревенских уже там были. А Любу один фашист вел, автоматом в спину тыкал. Так она как обернется, по автомату стукнет, и вцепилась прямо в зенки бесстыжие немецкие. Ногтями впилась и закричала. Как она кричала! «Беги, Гриша, беги». Настоящая мать. Спасла же мальчишку своего…

— Как, спасла?!! Что ты говоришь? Ты точно помнишь?

Андрей одним прыжком оказался возле кровати, схватил старую женщину за плечи, пытался трясти. Опомнился, убрал руки.

— Ох, ох, — застонала бабка. — Что ж кидаешься-то? Спасся твой мальчишка. Когда Люба на фрица кинулась и диким голосом заорала, он прямо в крапиву и сиганул. Пока немец Любу оттолкнул, да пока зенки свои протирал, мальчишки и след простыл.

— А где он сейчас? Где Гриша мой? Где?!! — орал Андрей.

На его сумасшедший крик из соседней комнаты прибежала дочь бабы Веры. Всплеснула руками, увидев потревоженную мать, лежавшую на боку со сползшим одеялом.

— Вот ведь ненормальный! Меня не мог спросить? Я думала, ты знаешь. Гриша твой в детском доме.

— Это точно? Это абсолютно точно? Просто водитель, что меня подвез, сказал, что из Антоновки спаслась только баба Вера. Только она одна.

— Так это поначалу так считалось. Гриша твой по лесам прятался. Он немного, как бы это сказать… того… испугался сильно. Слышал крики деревенских, когда их сжигали. Боялся к людям выходить. Хорошо, что партизаны на него наткнулись. Мальчик истощен был, обезвожен. Но теперь вроде ничего, оклемался. Я то думала ты его уже забрал из детского дома и пришел подробности про жену узнать.