— Опять на мою конфорку свой чайник поставила? — заворчала женщина средних лет, едва войдя на общую кухню заводского общежития.

— Уберу сейчас. Не было ведь тебя, — оправдывалась Антонина, стараясь не доводить в очередной раз до конфликта.

Много народу живет в общежитии, по большей части женщины с детьми. Многие не дождались мужей с фронта, но не озлобились, как Зоя. Зоя же вечно всем недовольна, взъелась на Антонину, постоянно придирается.

Тоня поспешно убрала свой чайник, думая, что ручка еще не успела нагреться. Обожглась, охнула. Хотела одновременно и кашу сварить, и воды вскипятить, но только Зоя вечно делает из этого проблему. Тоне под её взглядом неуютно. Зое нет и сорока, хотя выглядит она, конечно, старше. Старит её как раз озлобленность — две глубокие морщины возле уголков губ и вечно искривлённый рот.

Зоя бесцеремонно заглянула в кастрюльку Тони.

— Опять каши навариваешь на целую роту? Большая у тебя семья, да, Антонина?

Да, Зоя злилась и не считала нужным прикидываться добренькой, как другие в общежитии. Многие женщины тут не дождались мужей, но Зоя считала, что именно ей хуже всех. У нее, кроме погибшего мужа, вообще никого не было. Ни детей, ни плетей. Как-то не сподобились они до войны с муженьком детьми обзавестись. Все думали, успеется. А теперь мужики наперечет и Зоя понимала, что останется она одна-одинёшенька куковать остаток жизни. Рано постаревшая, некрасивая, никому не нужная. И почему-то больше всех Зоя злилась именно на Тоню.

Эта Антонина тоже далеко не красавица! Прикидывалась верной женой, ждала мужа, но и о будущем позаботиться успела, подсуетилась. И ведь какая врушка! Когда первый раз у неё ночевал однорукий солдат, она представила его в общежитии своим двоюродным братом. Потом, когда он приехал навсегда, устроился на завод, этот момент как-то все забыли. Все, кроме Зои.
Тоня делая вид, что Андрей ей просто друг, заботилась о его сыне. И Зоя понимала — подстраховывается. Подстраховывается на тот случай, если муж с войны не вернется.

Вот почему так? Кому-то все, кому-то ничего! У этой Тони и дети есть, и мужик под боком. Хоть и однорукий, но видный такой, хозяйственный. И ведь еще жива надежда, что муж вернется. По крайней мере, Тоня всем говорит, что ждёт и верит. В заводском общежитии народ не сомневается, что Антонина с Андреем только дружат. Они что, слепые, что ли, все? Не видят, как однорукий на Тоню смотрят. Не смотрят так на друзей! Зоя всё замечала, за всеми приглядывала. А что ей ещё оставалось, если своей личной жизни нет и не предвидится?

Пока Зоя «исходила желчью», Тоня молча доварила кашу. Взяла кастрюлю за ручки застиранным вафельным полотенцем, хотела отнести ее в свою комнату. Она еще не видела то, что видела Зоя — как незнакомый мужчина в выцветшей солдатской гимнастерке с широким шрамом через всю голову остановился на пороге кухни и тяжелым взглядом уставился на Антонину. Смотрел, не моргая и вселяя в Зою нехорошее подозрение.

Крепко зажав ручки кастрюльки, Тоня повернулась от плиты. Пальцы ее разжались, подтверждая подозрение Зои. Соседка еще сильнее искривила губы. Это же надо! Похоже, муж живым вернулся. Вот везет же некоторым!
Кастрюля с горячей кашей упала на пол, обрызгала голые лодыжки Антонины. Тоня не почувствовала ожога. Она еще стояла на месте, но рот уже округлился, руки уже тянулись к нему.

— Ваня, Ванечка, вернулся! — сорвалась, наконец, женщина.

Наступила в кашу, едва не поскользнулась, но не заметила этого. Ничего не видела, кроме родного лица. Обняла мужа, зарыдала на его плече, мокрыми от слез поцелуями начала покрывать его щеки, нос. Целовала куда придется. Слегка отстранившись, осторожно провела рукой по шраму на голове.

В своей счастливой эйфории Тоня не замечала, что муж так и не сделал попытки обнять ее в ответ. Что руки его, как плети, висят вдоль тела, и не отвечает он улыбкой на радость Тони.
Со стороны это было виднее. Зоя заметила. У соседки настроение немножко поднялось. Похоже, муж не шибко рад встрече с супружницей! Может, знает уже про, так называемого друга, что живёт с Антониной почти одной семьёй. Ну, а если не знает, Зоя об этом позаботится. Потому, что несправедливо так! В то время, как полстраны остались вдовами и вынуждены будут доживать в одиночестве, этой сразу два мужика. И неплохих таких мужика. Несмотря на безобразный шрам на голове, Зоя успела разглядеть лицо вернувшегося солдата, его крепкую фигуру.

— Идем, Ваня, идем в комнату, — потянула Антонина мужа.

— А убирать кто будет? — возмутилась Зоя. — Кто здесь все уберет?

— Я уберу. Идите, идите. Тоня, идите, — другая соседка со слезами на глазах наблюдала встречу мужа с женой.

Слезы от радости за Тоню. От радости, которой ей самой не придется уже испытать.
Зоя сердито поджимает губы, а Тоня тянет мужа в комнату. Вряд ли она вообще слышала слова соседок, вряд ли помнила про разлитую на полу кашу.

— Дождалась, — шепчет она, прижимаясь щекой к гимнастерке мужа. — Знала, знала, что вернешься, Ваня. Дети как раз дома. Видел бы ты нашу Лизу! Увидишь сейчас, увидишь. Ваня, она ведь днем в школе, а по вечерам ходит на курсы медсестер. На следующий год поступать в медицинский будет.

При упоминании медсестер перед глазами Ивана встало лицо Ани. Его красивая, милая Анечка!
И Тоня — крупная, грубоватая, ладони здоровые, как у мужика. Обнимает крепко, чувствуется в ней мощь. Ну, как такую любить?

Тоня неуклюже втиснулась в комнату, не отлипая от мужа.

— Дети, батя, вернулся! Батя!

Степка, старательно выводивший в зеленой тетрадке арифметические примеры, подскочил. Лицо отца стерлось из памяти, но увидел и сразу вспомнил. Вспомнил, как бежал за ним по пыльной дороге, как просил не уходить. Мальчик и сейчас подбежал обнять вернувшегося папку, а Лиза застыла в смущении. Высокая, худенькая, с толстой, длинной косой, она вдруг застеснялась обнять отца, как это сделал Степа.
Мужчина посмотрел на дочь, сглотнул ком горечи. Вот кто похож на Настёну! Аня лишь отдалённо напоминает бывшую жену, а вот Лиза — копия. Теперь Иван это понимал.
Он и сам слегка смутился перед взрослой дочкой. Если уж раньше никогда девочку не обнимал, не мог приласкать, то уж теперь куда!

Антонина сняла напряжение.

— Лиза, дуреха, ну что же ты? Подойди, обними папку. Мы столько его ждали!

Объятия дочери с отцом вышли неловкими. Иван погладил Лизу по спине и сразу отстранился. К этой новой Лизе нужно привыкать, ко всем нужно заново привыкать. Перед Иваном его семья, но сердце осталось далеко, с Аней и Сережей.

Иван осмотрелся. Невелика комната. За столом сидит еще один мальчик — конопатый, вихрастый. Его Ваня сразу и не заметил. Пацан, как и Степа, уроки делал. Так и сидит, с ручкой в руках, смотрит, будто бы сердито и вопросительно. Не знает, чего ждать от нового человека.

— А это Гриша, — говорит Антонина, — сын моего друга.

— Друга? — приподнимает белёсую бровь Иван. — Что за друг?

— Хороший друг, — серьезно отвечает Тоня, — тоже, как и ты, бывший фронтовик. На войне руку потерял. Они с Гришей в соседней комнате живут. Вернется с завода, я вас познакомлю. Ваня! — Тоня вдруг взмахивает руками. — Ты ведь голодный, а я от радости кашу разлила. У нас яйца варёные есть и тушенка. Будешь, Ваня?

— Буду. Только скажи сначала, где у вас тут покурить можно?

— На кухне курят, в форточку.

— Накрывай пока, приду сейчас.

Мужчина похлопал по карману гимнастёрки, проверил, на месте ли кисет с табаком. Пошел на кухню. Там две женщины. Одна уже почти закончила убирать разлитую Антониной кашу, вторая, с желчным выражением лица стоит возле плиты, что-то помешивает в ковшике.
Иван подошел к окну, распахнул форточку, неторопливо начал скручивать цигарку. Женщина, убиравшая кашу, смущенно улыбнулась ему и ушла. Зато второй не терпелось поговорить.

— Вернулся, значит, солдат? Везет, Тоне! Не знаю только, как сосед ее к тебе отнесется. Уж очень они близки…. Сначала Тоня нам говорила, что брат её двоюродный, а потом забыла, другом представлять начала.

— Не терпится посплетничать? — Иван медленно повернулся от окна, тяжёлым взглядом осадил Зою. — Я сам со своей женой разберусь. Это ясно?

— Ух ты, какой суровый! Нечего на меня рычать, на жену свою рычи. Я, по доброте душевной, хотела глаза раскрыть.

— Я непонятно сказал? — рыкнул мужчина.

Зоя насупилась, выключила конфорку под ковшиком, вышла с кухни. Иван невесело усмехнулся. Он не дурак, сразу понял, на что эта недовольная бабеха намекает. На то, что у Тони завёлся друг сердечный! Вызвало ли это какие-то эмоции в Иване? Абсолютно никаких!
Может, он и разозлился бы, если думал, что это правда. Да, определенно, злиться стоило. Антонина не имела права себя так вести, в то время, как её муж воевал. И плевать Ване, что он сам не без греха. Он воевал, там было сложно. Это другое.
А Тоня…. Ее дело было ждать. Но ревновать ее как-то глупо. Не поверил Иван, ни на грош не поверил злобной соседке. Вокруг столько женщин, овдовевших, просто одиноких, очень привлекательных женщин. А этот бывший фронтовик позарился на Тоню? Вот в это Иван не мог поверить. Поэтому и злиться на жену не считал нужным. Он, конечно, пообщается еще с этим другом, придется пообщаться.

Иван не успел докурить цигарку, как на кухню пришла жена.

— Ваня, чего это я? Тебе горячего хочется, а я со своими яйцами да тушенкой. Сейчас картошки отварю. Я быстро.

Мужчина ел горячую картошку руками. О себе рассказывать не хотел. На вопрос жены ответил коротко:

— Что я? Воевал. Вы тут как?

Тоня сжалась, задумалась на секунду. Как расскажешь, что пережили? Рассказать-то можно, но разве словами передашь испытанное? Никакими словами это не опишешь. По крайней мере, Тоня не умела. Ее рассказ звучал сухо и не казался Ивану столь трагичным.
Это война! Всем не сладко пришлось. И, если честно, Иван не очень поверил, что Тоня могла уложить фашиста. Может, оглушила просто? Странно, как вообще на это решилась. Жена рассказывала будто не про себя, а про какую-то другую женщину, более смелую, решительную. Начало Ивану казаться, что преувеличивает она, сильно преувеличивает тяготы, что выпали на ее долю.

К тому времени, как вернулся с завода Андрей, Иван уже знал и о нем. Ответил на рукопожатие однорукого бывшего солдата. А потом напросился к нему ночевать. Это сбило с толку и Антонину и Андрея.

— Тесновато тут, — взглянул Иван на узкую железную кровать. — Отдохнуть хочу.

И как-то всем в комнате стало понятно, что не хочет Иван ложиться с женой. Стесняется повзрослевших детей? Одичал на войне?