Вопрос, с кем разговаривать первым, решился сам собой, потому что в правлении колхоза Андрей с капитаном Кувшиновым обнаружили одного только парторга Ключевки. Среднего возраста мужчина с залысинами на висках и в круглых очочках обустраивал красный уголок.

Политработник посмотрел на них свысока, сквозь свои очки, прикидывая, что за птицы к нему залетели. Первой мыслью было, что в Ключевку вернулся еще кто-то из фронтовиков, ведь один из вошедших явно солдат. С седыми волосами, однорукий. Напялил на себя гимнастёрку с орденами, несмотря на то, что военное время позади. Политработнику очень не нравилось явное выпячивание своих боевых заслуг. Второй вошедший, по первому взгляду брошенному на него Иван Иванычем, вообще не заслуживал внимания. Одет в гражданское, молодой, долговязый.
Но почему-то именно он выступил вперёд и обратился к политработнику с вопросом, произнесенным командным тоном:

— Расскажите нам об Антонине Свиридовой. На каком основании вы сделали вывод, что она была фашистской пособницей?

— А на каком основании вы задаёте мне подобные вопросы? — вспыхнул Иван Иванович.

И тогда молодой мужчина достал из внутреннего кармана легкой куртки удостоверение. Прочитав, из какой организации визитер, Иван Иванович слегка побледнел. Прошло время, и он не ждал уже вопросов про Свиридову. Сказать по правде, докладная не принесла ему никаких привилегий. Ее приняли, а Ивана Ивановича так и оставили прозябать в Ключевке. А здесь сложно. Колхозники не справляются с поставленными задачами. Людей мало, мужчин по пальцам пересчитать можно. Иван Иванович «из кожи вон лез», но уже понимал, что, похоже, в Ключевке он надолго.

Сначала вопрос про Свиридову его напугал, но потом вдруг подумалось, что если этой мрачной женщиной заинтересовался сам СМЕРШ, то, возможно, рыбка-то попалась куда крупнее, чем думал сам Иван Иванович. А на крючок ее насадил кто? Именно он!

— С чего я сделал выводы? — радостно затарахтел он. — А с того, что у меня чуйка на подобных людей. Врагов советской власти, я чую за версту.

— Давайте не будем про вашу чуйку, — строго прервал парторга Кувшинов. — Факты. Мне нужны факты! Подобное обвинение очень серьёзное и оно должно строиться на фактах. Может быть были свидетели, которые поделились с вами подобной информацией?

— Так в том-то всё и дело, — горячился Иван Иванович, — что единственный свидетель погиб на моих глазах. Я отчитывался о происшествии, когда в деревне свершился самосуд. Казнили полицая, работавшего на немцев. Матвей Григорьевич был отцом Антонины Свиридовой, и именно он мог бы стать важным свидетелем. Но Свиридова явилась и, понимая, что отец может стать ее разоблачителем, подтолкнула колхозников к самосуду. Основной виновник уже наказан, но, по моему мнению, это сделала именно Свиридова! Она подстрекала. Говорила, что он виноват, что он ей не отец и что-то там подобное. Уж очень она боялась, что полицай заговорит.

— А может, причиной подобного подстрекательства стала ненависть? Ненависть к отцу — предателю, который причинил столько горя! — выступил вперед Андрей.

Иван Иванович набычился. Солдат корочки не показывал. Он-то кто такой, почему вмешивается?

— Конечно, ненависть. И Тоня не подстрекала, она просто сказала отцу в глаза, все, что о нем думает!

От двери шагнул рыжеволосый мужчина, по виду обычный колхозник. В грязной рубахе с закатанными рукавами, руки по локоть в мазуте, даже на лице чернота. Ни Андрей, ни капитан Кувшинов и предположить не могли, что перед ними сам председатель колхоза.

Фёдор не справлялся со своей должностью, он не умел руководить. Руководил Иван Иванович, а на Фёдора, как он изначально и предполагал, сыпались все шишки. Фёдор разрывался, он не мог сидеть в правлении с чистыми руками, в то время как колхозники до поздней ночи вкалывали в полях и на ферме. Должность председателя Фёдор понимал немного по-другому. Раз он руководит, то и работать больше всех должен. Сейчас ремонтировал единственную в деревне сенокосилку и забежал в правление, сказать, что нужно съездить за деталями в город.
Вошел он и услышал часть разговора. Начал защищать Антонину, несмотря на испепеляющий взгляд Ивана Ивановича. Да пусть хоть дырку в нём прожжёт, Фёдор будет говорить правду! Видно, заварилась каша, и Тоня может пострадать.

— А вы, собственно, кто? — спросил Алексей Кувшинов.

— Это наш председатель колхоза, — сморщился Иван Иванович. — У него предвзятое отношение к Свиридовой, он с ней с детства знаком. К тому же, во время оккупации Фёдор был на фронте. Он не может знать, что тут происходило, он этого не видел.

— Я-то не видел, — гаркнул Фёдор, — но жена моя видела, и все ключевские. И зря ты это, Иваныч, про предвзятые отношения. К Тоне не очень хорошо относились до войны. Потому, что на дочь бывшего кулака, многие её чурались. Но война истинную суть человека покажет! И люди поняли, какая Тоня на самом деле. Вы к жене моей идите, она сейчас на ферме. Там еще бабы. Они вам все расскажут, как тут на самом деле было, когда немцы хозяйничали.

— И подпишут? — спросил Кувшинов. — Мне нужны не рассказы, мне нужны свидетельские показания, чтобы оправдать Свиридову.

— Подпишут, — серьезно кивнул рыжеволосый председатель. — Тоня немцев не испугалась, смерти не испугалась. Так чего же нам бояться, ежели правду говорим!

Алексей Кувшинов простился с парторгом кивком головы, а вот председателю он протянул руку. Федор засмущался, начал обтирать черную ладонь о штаны. Алексей спокойно ждал с протянутой ладонью. Его грязью на руках не испугать, гораздо страшнее другая грязь — неосязаемая. Та, что часто спрятана в людях с чистой одеждой и стерильными ладонями. И такую грязь капитан госбезопасности почувствовал в Иван Ивановиче.

После обеда ГАЗ с водителем за рулем выехал из Ключевки. Трясясь по проселочной дороге, он поехал по направлению к Сосновке. На заднем сиденье сидел крайне довольный Андрей. В Ключевке они немного времени провели, но этого было достаточно. В полевой сумке Алексея Кувшинова лежало несколько листков с показаниями жителей деревни. Многие видели, как выносили из избы Антонины убитого офицера. Видели, как немцы громили ее дом в ярости, пытались его поджечь. Потом фашисты вместе с полицаями ходили по домам, искали Тоню. Матвей Григорьевич больше всех зверствовал. Ударил соседку Антонины. Очень хотелось ему выследить родную дочь, что заперла его в подполе.
Показаний было много. Все деревенские видели, кто-то одно, кто-то другое, но всё сводилось в чёткую картинку, в ту, что описывала недавно Лиза. Поездка в Сосновку, по сути, уже была не нужна, но Алексей Кувшинов хотел довести дело до конца.

— Раз уж поехали, расспросим людей про Матрёну. Нельзя, чтобы такие подвиги оставались в небытие. Мы должны помнить своих героев. И да, ваша Антонина Свиридова — герой. Теперь я в этом убедился и ни капли не жалею, что потратил время на поездку сюда, — громко говорил он, оборачиваясь к Андрею с переднего сиденья.

Ветер с опущенного окна шевелил его густые волосы. С улыбкой на лице казался он совсем молодым человеком. Настоящим человеком! И понимал Андрей, что дело не в организации, где человек работает, а именно в самом человеке. Хорошие и справедливые люди есть везде, а иногда самый близкий может оказаться мерзавцем. Взять хотя бы Ивана — мужа Антонина.
Андрей поморщился. Не хотелось ему думать об этом человеке, в такой момент, когда спасение Тони совсем близко, когда появилась надежда, реальная надежда.

Когда Андрей уезжал с капитаном Кувшиновым, к нему подошла Лиза и, отводя глаза в сторону, попросила разрешения пожить вместе со Стёпой в их с Гришей комнате. Андрей не задавал лишних вопросов, просто кивнул, понимая, что девушка не хочет быть рядом с отцом, не может простить ему предательство мамы.

Получив согласие дяди Андрея Лиза выждала момент, когда отец уйдет в уборную и решила забрать из комнаты кое-какие вещи, свои и Степкины. Школьный пиджачок брата висел на стуле, под небрежно брошенной гимнастеркой отца. Лиза торопилась. Она сдернула пиджачок и гимнастерка упала на пол. Упала так, что из нагрудного кармана наполовину высунулся листок бумаги.
Обычное письмо. Сильно измятое, грязное. Сразу видно, что его часто доставали, перечитывали. У Лизы ёкнуло что-то в груди. Возможно, ошибается она в бате, если он так хранит мамины письма. В начале войны Тоня писала их каждую неделю, когда еще знала, куда писать.
Лиза решила, что она чего-то недопонимает. И так захотелось ей узнать, какое именно из писем столь бережно хранил и хранит до сих пор отец.

Неприлично это читать чужие письма, но Лиза не думала, что оно чужое. Кто еще мог писать бате в годы войны? И всё равно, она воровато оглянулась на дверь, прежде чем развернуть грязный листок.

Почерк красивый, ровный и чужой. Антонина так писать не умела, её буквы округлые, слегка корявые. «Как курица лапой» — усмехалась иногда про себя Лиза.
Она сразу подумала, что письмо чужое, и непонятно, почему отец носит его в нагрудном кармане. Лиза хотела уже листок свернуть, но тут взгляд нечаянно упал на обращение — «мой дорогой Ванечка». И дальше девушка уже не смогла оторваться. Прочитала всё письмо целиком и застыла с ним в руке.

Всё как-то сразу стало на свои места. Вот где был отец после войны! Вот почему он не вернулся сразу домой, а вернулся чужим человеком. Они не нужны ему больше, ни жена, ни дети. Не нужны! У него теперь есть семья. Зачем он вообще приехал? Чтобы испортить жизнь маме?
Так Лиза и сказала, когда Иван вошел в комнату. Она не собиралась прятаться, скрывать, что прочитала письмо. Выкрикнула яростно, как только отец вошел:

— Лучше бы ты не возвращался!

Девушка машинально сминала в руке листок бумаги, а у Ивана нехорошо сверкнули глаза, когда он понял, что Лиза мнёт. Он подскочил, больно выкрутил дочери руку, вырвал письмо. Постарался расправить, крича при этом:

— Кто тебя научил по чужим карманам лазить? Тонька? Она вообще сделала из вас со Степкой зверят каких-то. Кто тебе позволил?

— Зачем ты приехал? Зачем? Ты нам не нужен. Ты всё испортил. Лучше бы ты погиб!

Лиза не понимала, думает ли она так на самом деле, но в тот момент эмоции зашкаливали. Чужой для неё человек явился в их семью, всё разрушил, предал маму. А всё из-за того, что у него есть другая женщина.

Лиза кричала на эмоциях, не соображая, что говорит. А отец снова её ударил. На этот раз ударил гораздо сильнее, так, что девушка чуть не упала. Пошатнулась, замолчала, глядя горящим взором.

— Вот, значит, как? Лучше бы я погиб? — кричал уже Иван. — Это Тонька вас такому научила? Понятно всё! Я же солдат, а она на фашистов работала.

— Неправда это! Неправда, и ты это знаешь.

— Ничего я не знаю и знать уже не хочу. Все, точка! Я уезжаю, а вы едете со мной. С Антониной я развожусь. Мне обещали, что на это уйдет пару дней. С такой, как она, разведут быстро. А вы мои дети. Слышала? Мои! Ты к своей мачехе вообще никакого отношений не имеешь. У тебя будет другая мачеха, и ты должна будешь с этим смириться.

— Никогда, никогда на свете! — выплюнула Лиза. — Мы с тобой не поедем, и нам твоя новая жена не нужна. У нас есть мама!

— Ну, это мы еще посмотрим, еще посмотрим, — угрожающе сказал Иван.