Тоне снилось поле. Не такое, как видела, выйдя из вагона во время перевозки заключенных, с уже пожелтевшей, пожухлой травой, а яркое, зеленое, с желтыми солнцами одуванчиков. Тоня сплела из одуванчиков венок и водрузила его на голову улыбающейся Лизе. Рядом, заливаясь хохотом, играли Стёпка с Гришей. Слегка нелюдимый, конопатый Гриша тоже хохотал и бежал за Стёпой. А где-то там, вдалеке, приближалась к ним фигура. Мужчина с седыми волосами махал единственной рукой, и Тонино сердце замирало, ждало, когда он подойдёт.
Она уже понимала, что это сон, чувствовала, как ее пытаются вырвать из сладких грез. Но сопротивлялась, впитывая в себя образы любимых людей, стараясь подольше остаться рядом с ними.

— Тоня, да проснись ты, наконец! — шептала Анфиса, тряся женщину за плечо.

Склонилась низко, дохнула в лицо свежим запахом ядреного самогона. Заметила, как в темноте барака Тоня чуть приоткрыла глаза, склонилась еще ниже. Зашептала на ухо:

— Идем со мной, не пожалеешь. Тот надзиратель, ну который с поросячьими глазками, хочет именно тебя. У них там хавка, самогон. Не хочешь пить, так просто пожри. Тонька, ну что, с тебя убудет, что ли? Я уже обещала, что тебя приведу.

— Не пойду я никуда, не пойду, — зашипела Тоня. — Я столько раз тебе говорила, не по мне это.

— Дура, вот дура, — дышала запахом самогона Анфиса. — Не понимаешь ты выгоды своей. Подмахнула бы хорошо, глядишь, и не отправили в Магадан. А так скоро поплывешь, дура.

Анфиса отошла от нар Антонины, пошла влево. Разбудила другую зечку, и вот уже две фигуры крадутся к выходу из барака. А Тоня лежит без сна.
Она уже разобралась, кто такая Анфиса. Новую подругу можно назвать крепким матерным словом, но это только на первый взгляд. Анфиса не просто так заигрывает с надзирателем, пьет с ними ночами, со всеми вытекающими последствиями. Она везде старается пристроиться «потеплее». У нее и фуфайка потолще, поновее и рукавички ей уже выдали, хотя другие зэчки пока работают без них, периодически согревая озябшие ладони дыханием.

А Антонину и так все устраивает здесь, в пересылочном лагере в Ванино. В принципе, не так уж и плохо, если учитывать, что ждет их впереди, в Магадане. Да, здесь очень холодные, почти неотапливаемые бараки, скудная пайка, работа с утра и до позднего вечера. Но, по крайней мере, кормят регулярно, раз в неделю водят помыться и живут они не в полях, а в каком-никаком, но бараке.

Тоня уже знала, что ждёт дальше, и боялась этого. Конечно же, информацию принесла «в клювике» Анфиса. Она в первую же неделю начала крутить бёдрами перед надзирателями, гадая, кто первый на неё клюнет. Клюнули и даже не один, но Анфиса выбрала человека посолиднее. Немолодого и слегка обрюзгшего. Он заглядывал в барак по вечерам, всего на секунду просовывал свое оплывшее лицо, и Анфиса тут же трусцой скакала к выходу, предвкушая вкусную еду и новые поблажки, в виде теплой одежды и легкой работы.

Анфиса была в курсе всего. Пересылочный лагерь в Ванино был всего лишь местом, где заключенные дожидались отправки морем в гораздо более худшие места. Осужденных было много. Иногда ожидание затягивалось на месяцы. Анфиса уже знала, куда они с Антониной поплывут. В Магадан!
Сначала их повезут в сыром, холодном трюме, и до места доплывут не все, далеко не все. Больше недели в закрытом трюме не все выдержат. А в Магадане будет настоящий ад. Рабский труд, либо на лесоповале, либо в шахтах в минус пятьдесят. Проживание в землянках и отсутствие нормального питания. Люди там мрут, как мухи, свирепствует дифтерия, цинга и дистрофия, куда ж без неё, на скудном пайке! Заключенные наносят себе увечья, чтобы полежать в тюремной больнице. Отрубают пальцы, надеясь на амнистию для инвалидов. Но получают новый срок, за членовредительство.

Узнав такие подробности, Анфиса сильно испугалась. В подобных условиях она быстро утратит свой товарный вид. Анфиса так и сказала — «товарный вид», не стесняясь этих слов.

— Ты, Тонька, не понимаешь, — говорила она, — для чего мы, женщины, созданы. Мы созданы, чтобы пользоваться мужиками, добиваться от них чего-то. Вот я уже почти выбила из своего обещание, что меня не отправят на Магадан. Когда подойдет наша очередь, он вычеркнет из списка мой номер, и я попаду в следующую партию ожидающих. А ожидать можно до конца срока. Усекла?

Может Тоня и усекла, но ей так не нужно было. Она бы не смогла. Пусть лучше землянка, холод и голод. Тоню сильно пугало, что там, в Магадане не будет разделения между политическими и уголовниками. Сейчас они живут в разных бараках и работать их возят в разные места, на строительство новых лагерей для заключенных.
Анфисы на стройке не бывает. Ей выпадает всегда легкая работа — мытье полов, уборка в банном комплексе. Но здесь Антонину не пугает отсутствие рядом защиты, в виде Анфисы, потому что Марьям работает в другом лагере, на шестнадцатом объекте. А вот что будет дальше, когда их погрузят в трюм судна и поплывут они долго? Антонина окажется одна!

Тоня старалась об этом не думать, но почему-то ей казалось, что она не доплывёт. Была какая-то твёрдая уверенность, что не увидеть ей Магадана и не жить в землянке.

Анфиса явилась, когда до подъёма осталось около часа. Её не пугает отсутствие сна, ведь отправят на лёгкую работу, где сможет отоспаться.
Антонина ворочалась на своих нарах, а Анфиса вновь подсела к ней, пьяная, весёлая.

— Эх, Тонька, зря, зря. Вот Лидка пошла и ни капли не жалеет. И пожрала вкусно и, возможно, на судно в ближайшее время не попадет. А ты… ты прямо вся из себя такая правильная. Неужели на самом деле по ошибке сюда загремела?

— А ты что, нет? — Тоня резко повернулась к Анфисе. В темноте вгляделась в ее круглое, с ямочками на щеках, лицо. — Ты что, на самом деле с фрицем спала?

Анфиса была пьяна, сильно пьяна. Обычно она старалась не напиваться, следила за собой, но в эту ночь как-то уж очень хорошо пошло. И прорвало ее по пьяни.

— Да, спала, и что? Я же не с простым фрицем спала, а с офицером. Мужик он и есть мужик, и какая разница, по какому он балакает, по-русски или по-немецки! Любой мужик хочет бабу. Подвёл меня, конечно, фашист, когда отступлением запахло. Обещал меня с собой взять, да наврал. А стоило немцам уйти, как наши доблестные советские соседи меня сдали.

— А партизан? Про партизан тоже правда? Тебя же осудили за то, что ты их немцам сдала и всех расстреляли, — еле слышно спросила Антонина.

Спросила и замерла, не дыша. Анфиса не поняла этого, не услышала ужаса в словах Тони. Она будто хвасталась:

— Конечно, сдала. А как еще мне было к офицеру подмазаться? Сказала, что буду разговаривать только с высшим чином. Не с солдатнёй же спать, от них мало проку…

— А от офицера тебе прок был, да? — Антонина не могла больше сдерживаться, она закричала. — Пошла вон с моих нар, подстилка фашистская. Из-за таких как ты, ты… Да они целую деревню выжгли, людей сожгли живьём, потому что знали, что деревенские партизанов укрывают. И ведь укрывали! Укрывали, ценой своей жизни. А ты!!!

Тоня так кричала, что в бараке проснулись все. Зечки заворочались на нарах, прислушиваясь к крику. Пьяная Анфиса тоже не собиралась больше соблюдать тишину.

— Закрой свой рот, праведница несчастная! Гляди, какая у нас нашлась, а я тебя еще защищала! Да если бы не я, тебя бы Марьян давно прибила! Слышали, бабы, какая у нас тут нашлась? Прямо образец советской женщины! Что ж ты тогда рядом с нами чалишься?

И вдруг барак зашелестел еле слышными голосами. Самое страшное, что многие Анфису поддерживали. И поняла вдруг Антонина, что она в окружении врагов. Те, кто сейчас молчат, может и осуждены по ошибке, как она. Но кто высказывается за Анфису тоже заявляли раньше с ехидной полуулыбкой, что невиновны. Виновны по всем статьям! И ненавидят они сейчас Антонину. Точно так же, как в ней вспыхнула ненависть по отношению к Анфисе.

Анфиса сплюнула в сторону нар Тони и ушла. Только не на своё место, а вновь вышла из барака. Её выпустили, её знали.

А в темноте повисла напряжённая тишина. Наверное, никто в бараке не уснул до подъёма. Все лежали, окунувшись в свою собственную историю, историю предательства или историю обвинения без вины.

На утренней перекличке многие сторонились Антонину, зато вокруг Анфисы, как и прежде, была плотная толпа женщин. Конвоир зачитывал номера заключенных, а потом говорил, на какой объект они направлены сегодня. Анфиса, как всегда, в банный комплекс, отсыпаться, а Тоне придется ворочать бетонные блоки на морозе. Но когда надзиратель дошёл до её номера, Тоня оцепенела.

— Б-759 на шестнадцатый объект.

— Как, на шестнадцатый? — застыл вопрос в горле женщины. — Там ведь уголовницы.

Глупо было спрашивать. За такие вопросы можно нарваться на неприятности. Тем более и так всё понятно, по торжествующему взгляду Анфисы. За одну ночь она стала кровным, ненавистным врагом.

На шестнадцатый объект Тоню повели одну из их барака. На шестнадцатом уже возведены стены, и там, за этими стенами, дожидалась Марьям со своей кодлой. Ждала именно Антонину, зная, что лишилась неприятельница защиты. Случилось это чуть больше часа назад, а все в лагере уже знали.

Первой ударила зечка со здоровенными кулаками. Ударила, сбила Тоню с ног. Но и Тоня не собиралась сдаваться без боя. Она пыталась подняться, когда к ней подскочили еще несколько заключенных и начали пинать ногами. В руке Марьям блеснуло что-то длинное, острое. Заточка!
Тоня успела ее увидеть, успела понять, почему у нее было стойкое ощущение, что не побывать ей в Магадане. Она успела увидеть заточку перед тем, как потеряла сознание от удара кирзовым сапогом по голове и уже не слышала автоматную очередь, произведённую в воздух.

— Разошлись! А ну-ка, разошлись! — кричал надзиратель.

Тот самый надзиратель, что просил ночью привести Тоню. Тоня нравилась ему. Нравилась силой духа, внутренним стержнем. И когда ночью она отказалась прийти, понравилась еще больше. Уже даже не как женщина, как человек. Степанов не был злым, жестоким и умел уважать людей. Может быть, потому, что работал в лагере недавно и не успел повидать подлости здешнего контингента.
Автоматной очередью он отогнал от Антонины зечек, не увидев, как блеснула спрятанная в рукаве Марьям заточка.

Тоня пришла в себя в лагерном лазарете. Немолодая фельдшер в несвежем халате смотрела на нее с улыбкой.

— Что, оклемалась? Считай, что легко отделалась. Сотрясение мозга да синяки. Вовремя наш Степанов вмешался. Хороший мужик.

Тоне было больно двигать глазами, а когда попыталась пошевелиться, пронзило грудную клетку. Она застонала, схватившись за грудь.

— Ну, может, еще трещина в ребре, — нахмурилась фельдшер. — И все равно, легко отделалась. Обычно после таких случаев не ко мне приносят, а сразу туда— фельдшер кивнула себе за спину и Тоня поняла, что намекает она на мо.рг.

Болела голова, болела грудь, но как же это было прекрасно — лежать на настоящей кровати, на чистой простыне, на высокой подушке! Лежать и ничего не делать, при этом зная, что ни Анфиса, ни Марьям в лазарете до неё не доберутся.
Кормили тут намного лучше. Да и фельдшер, Мария Агафоновна, оказалась доброй женщиной. На второй день принесла Тоне настоящее яблоко. Целое яблоко!

Уже на третий день Тоня чувствовала себя значительно лучше. И когда в палату вошёл мужчина в тёмной форме, отличающийся от формы надзирателей, напряглась. Неужели, её собираются вернуть в барак? Мужчина вошёл с бумагами в руках, а рядом семенила Мария Агафоновна.

— Так, Б-759, Свиридова Антонина Матвеевна… — бурчал себе под нос мужчина в форме, читая что-то в бумагах.

Глянул на фельдшера.

— Как она себя чувствует, в каком состоянии?

— Да плоха, совсем плоха. Несколько переломов ребер, отбиты почки. Боюсь, долго не протянет.

— Ясно, — мужчина круто развернулся и вышел, а Тоня испугалась. Получается, ее состояние хуже, чем говорила фельдшер? Но тут Мария Агафоновна обернулась и неожиданно подмигнула Антонине.

На следующий день Тоня узнала, что фельдшер ее спасла. Судно с заключенными в трюме отплыло в Магадан. Отплыло без Антонины. Уплыла Марьям и, что самое интересное, Анфиса. Не помог ей немолодой надзиратель, к которому бегала каждую ночь. Да и с одной стороны, зачем ему это делать? Зачем хлопотать ради какой-то Анфисы? Ведь сколько таких « анфис» еще прибудет со следующими партиями зэчек?