От шквала фашистского огня не было просвета. Голову из окопа не высунешь и, кажется, каждый миллиметр чистого пространства несет в себе смерть. Свистели пули, грохотали разрывы артиллерийских снарядов.
Но самое страшное, именно в этот момент, это фашистский «Тигр». Танк пёр прямо на окопы и если он успеет, если дать ему доехать, сравняет с землёй, окоп превратив его в общую могилу для заживо погребённых солдат.

Боря уже видел такое, уже происходило подобное на его глазах. И это было очень страшно, а ведь рядом воюет молодежь. Вон Ванька, совсем еще зеленый восемнадцатилетний пацан, у него все впереди. Где-то далеко ждет его мама, девушка.
А Борю никто не ждет. В один миг, два месяца назад, из жизнерадостного парня он превратился в озлобленного мужчину. Назвать его сейчас парнем язык не поворачивался. Это мужчина, жгуче ненавидящий фашистов и воюющий так отчаянно, что это многим не нравилось. Его смелость не граничила с безрассудством. Она перешагнула эту границу и напоминала действия умалишённого.

Боря видел «Тигр», прущий на окопы, представил себе картинку, что будет, если танк доедет. Представил и выпрыгнул из окопа, прямо под свист пуль, став открытой мишенью. Он несколько секунд просто шагал по полю боя. В него стреляли, опешившие от такой наглости немцы и он упал, но упал сам, не сражённый пулей. Сообразил, что лучше ползти. И полз, полз к танку, продолжая оставаться мишенью. Полз, как заговорённый.

— Прикрываем, ребята, прикрываем, — крикнул Петрович, и многие начали высовываться из окопа, чтобы дать Боре доползти, помочь подобраться к фашистскому танку.

Борис подполз так близко, что видел уже огромные траки, перекатывающиеся, о и становящиеся все ближе и ближе к нему. Только после этого он кинул гранату и прикрыл голову руками.
Танк полыхнул. Выбраться из него успел только один фашист. В горящей одежде, он бежал по полю и орал. Боря приподнялся, срезал немца одним выстрелом винтовки, что до этого болталось у него за спиной. Одним выстрелом прекратил жуткий крик.

Подрыв немецкого «Тигра» переломил ход боя. Фрицы опешили от наглости русского солдата и подрастеряли свою уверенность. Отступили на закрепленные позиции.

А Борис пропал. Позже, когда ротный записывал потери и раненых, он внезапно встрепенулся.

— А Никитин где? Его что, шельмеца такого, даже не ранило?

— Никитин! Где Боря? — понеслось по окопам.

К ротному подошел Петрович.

— Нет его. Как в воду канул. После того, как танк подбил и фрица горящего подстрелил никто его больше не видел.

— Значит, погиб, — тяжело вздохнул ротный. — На поле искать надо. К награде его буду представлять, посмертно.

— Да не мог он погибнуть, — засомневался Петрович. — Он ведь, как заговорённый, под пулями ходит и хоть бы хны.

— Он-то, может, и заговорённый, только нас всех здорово подставляет. Пока его прикрывали, Пашку вон ранило, — сказал кто-то.

— А ты бы хотел, чтобы танк к окопам прорвался? — огрызнулся Петрович. — Тогда ранением Павла не обошлось бы. Вы что, не понимаете, какое у человека горе? Он это горе в бою вымещает.

— Да знаем мы всё, знаем! — возмущённо крикнул тот же голос. — Но Борька ни один невесту потерял. Мне тоже письмо из дома пришло. Мою жену застрелили из-за коровы, она корову фашистам не хотели отдавать. Вы думаете, мне легко? Но я же не веду себя, как..

— Как кто?!! — набычился Петрович.

— Не знаю кто… Сами все видите, он остервенелый какой-то стал.

— Танк, ребятушки, танк! — вдруг благим матом заорал самый молодой парнишка в окопе.

— Твою мать! — матюкнулся ротный.

По полю вновь ехал немецкий «Тигр». Ехал быстро и как-то дергано. Едва не столкнулся со сгоревшим, в последний момент сделав маневр. Танк ехал один, без поддержки огнем. Самый молодой солдатик, решив повторить подвиг Бориса, выпрыгнул из окопа, готовясь выдернуть чеку гранаты. И тут на башне танка откинулся люк. Железная махина завиляла, оставшись без управления, а из люка высунулся ни кто иной, как Боря. Замахал руками, призывая не стрелять, и тут же исчез в башне.

— Это что же за твою мать! — матерился Степаныч, когда танк неловко развернувшись, остановился недалеко от окопа, и Борис выбрался из него.

— Ты что творишь, Борька? Где фашистский танк надыбал?

— А я к самым их укреплениям подобрался, — с веселой злостью отвечал Боря. — Эти раззявы жрать уселись, тушенкой за километр разило. Я к танку подобрался, да еще двоих подстрелить успел.

Солдаты гоготали, а ротный хмурился.

— Никитин, пойдем со мной, — кивнул он, и, не глядя, идет ли следом Борис, пошел в блиндаж.

Там лишь связист, но его ротный попросил выйти. Разговор не спешил начинать, поставил на керосинку кипятку, положил в две железные кружки по щепотке заварки. Достал из кармана серебряного цвета портсигар, аккуратно извлек из-под резинки две папиросы, одну притянул Борису.

— Присаживайся, Никитин, в ногах правды нет, а разговор у нас с тобой будет долгий. Расскажи-ка мне, что такое ты исполняешь. Вот угнал ты у фашистов танк, а я не знаю, то ли к награде тебя представить, то ли под трибунал отдать.

— Это за что ж меня под трибунал? — насупился Боря, присаживаясь на чурбак, служащий в блиндаже табуретом.

— А за то, что ты своим истеричным отчаянием других под пули подставляешь. Вот вылез ты из окопа, а товарищам пришлось тебя прикрывать. Павла Трегубова из-за этого ранило, и это далеко не первый случай. Ты что, Никитин, смерти ищешь?

— Сам не знаю, — глубоко затянулся папиросой ротного Боря. А ведь до войны не курил совсем. Кашлял, только попробовав. Сейчас затягивается глубоко, табак крепкий, но Боре все нипочем. — Не знаю я, — продолжил он, — тошно мне, охота всех фрицев изничтожить.

— Да это-то все понятно, — вскрикнул ротный, — нам всем этого хочется. Мы все хотим победить и жизнь свою отдадим, если понадобится, за победу. Но то, что исполняешь ты, — это верх безрассудства и твоих же собственных товарищей ставит под удар. Я напишу представление к награде, но даже не знаю, как это обосновать. Как, без приказа, ты оказался возле укрепления фашистов? Борис, серьезно, давай уже воевать по-взрослому, без твоих мальчишеских выходов. Не надо искать смерти, она и сама тебя найдёт.

— Не надо?!! — вдруг оскалился Боря. — А что мне делать, зачем жить? Люся моя была тем человеком, за которого я воевал. Да, за Родину, конечно, за Сталина, но в первую очередь за своего Лисенка. А он её со спины… бессмысленно, беспощадно. Она даже не солдат, она медсестра. Зачем?!! Раньше я просто ненавидел фашистов, теперь я им глотку готов перегрызть, этим гнидам бесчеловечным. У меня больше никого нет на этом свете. Была только Люся, и её семья уже становилась моей. Я воевал за неё, за то, чтобы она жила под мирным небом. Мы победим, в этом я не сомневаюсь, но я очень хочу приблизить эту победу. И пусть я до неё не доживу, но Ваньку дождётся мама, невеста, и они будут жить.

И что тут скажешь? Нечего было ротному сказать. Нет таких слов, чтобы переубедить Бориса Никитина. Разлил он кипяток по кружкам, и пили они с солдатом горячий чай. Пили молча, обжигаясь.

— Ранен? — кивнув ротный на пропитанную кровью штанину у Бориса.

— Так, зацепило слегка, — поморщился Боря. — Перетянул, до свадьбы…

Борис кривился, и оба мужчины поняли, что он хотел сказать. До свадьбы заживет! Даже обычная поговорка причиняла молодому мужчине боль.

На следующий день в роту пришел приказ отступать. Фашисты обходили с тыла, и, чтобы не оказаться в кольце пришлось срочно менять позицию, окапываться в другом районе. Борис рыл окопы и понимал, что рана на ноге у него серьёзнее, чем он сказал ротному. Не просто зацепило, а пуля прошла насквозь. Кость, по всей видимости, не задета, но ранение выглядит не очень хорошо, а после рытья окопа стало ещё хуже. Боря затягивал ногу не очень чистой тряпицей, но уже видел, как сквозь неё проступает гной.
И все равно молчал, молчал до тех пор, пока не стало сложно наступать на ногу, и не заметил вездесущий Петрович, как обрабатывает рану выменянным на хлеб спиртом Борис. Петрович-то и доложил командиру, а тот, в свою очередь отправил Бориса в госпиталь. Отправил с первой же машиной, не обращая внимания на яростный протест солдата.

— Не поеду в госпиталь. Само заживет. Фашисты готовят атаку, я хочу быть здесь. Хочу быть со своими.

— В таком виде ты для нас бесполезен. Посмотри на себя, ты уже нормально ходить не можешь. Подлечишь ногу и вернешься. Езжай, Никитин. Это приказ.

Госпиталь небольшого города был переполнен. Госпиталем он стал недавно, а до этого была обыкновенная городская больница. Не самая большая больница. Фашисты наступали и раненых везли каждый день, везли в огромном количестве. Мест катастрофически не хватало. Кровати в палатах для тяжелых, а таким, как Боря, в лучшем случае, кушетка в коридоре. Но Борису и кушетки не досталось. Деревянная узкая скамья, на которой мужчина мог лежать только боком, спина не умещалась. Даже в коридоре «яблоку упасть негде». Раненые стонут, просят пить.
Медсестры разрываются, бегают, без сна, без отдыха, все же не забывая иногда поглядывать на Бориса.

Медсёстры все молоденькие, а молодость есть молодость. Внешностью Боря не обделён, а уставшие медсёстры остаются девушками, молодыми девушками. Молодость — пора любви.

Рядом с лавкой Бори кушетка, на ней Степан. Степану тридцать, его зацепило осколком гранаты. С живота целый кусок мяса вырвало. Чудом внутренние органы не задело.
Степан Борю подначивает:

— Ты посмотри, у меня ранение тяжелее твоего будет, а возле твоей дырочки в ноге столько внимания. Самая симпатичная, Соня, так и вьется возле тебя. За сегодня только два раза рану обрабатывала.

— Не нужна мне твоя Соня, — бурчал Борис. — Никто мне не нужен. Мне бы быстрей к своим вернуться.

— Всем бы вернуться, — вздыхал Степан. Только где теперь эти твои? Видел вчера, сколько раненых привезли? Немцы продвигаются все дальше, я краем уха слыхал, что госпиталь готовят к срочной эвакуации. Фашисты могут прорваться и войти в город.

— Не прорвутся, — скрипнул зубами Боря.

— Мне бы твою уверенность, — вздохнул Степан, — да только я повидал.

— Все мы повидали. Все, слышишь? Но мы их разобьем.

— В этом я не сомневаюсь. Разобьем, конечно. Да вот только пока отступать приходится. Я вот насчет эвакуации переживаю. Ты видел, сколько раненых в госпитале? А сколько машин на них выделят? Разве успеют всех вывезти? Лично я к фрицам в плен не хочу. Уж лучше смерть.

— Тут я с тобой согласен.