К концлагерю пленных пригнали ночью. Выгнали из вагона и погнали, посчитав по головам, как скот. Кого недосчитались, те остались лежать в вагоне. Не доехали…
Там же осталась и сошедшая с ума молодая мать, продолжавшая укачивать видимого только ей ребёнка. Немцы сначала не поняли, что с ней, пытались выгнать из вагона, но женщина никого не слышала и не видела, только смотрела с блаженной улыбкой на сложенные руки и нежно что-то сюсюкала. Ей было хорошо в своём мире.
Ожидаемо раздался выстрел, и осталась женщина лежать в вагоне, с другими, не пережившими перевозки.

Миша спрыгнул из вагона и еще сделал несколько шагов, прежде чем упасть. Только тогда Борис понял, как мальчику плохо. Уже видел, как разворачивается к ним немецкий конвоир, блеснув стволом автомата. Боря быстро поднял мальчика на руки и пошел, вглядываясь в белое с закрытыми глазами Мишино лицо.

— Что с ним? — встревоженно шепнул Степан.

— Не знаю, может обезвоживание. Его столько тошнило.

— Нормально я, — приоткрыл глаза ребенок. — Отпусти, Борь, сам пойду.

— Лежи, — прошипел мужчина.

Он нес Мишу, стараясь оставаться в толпе, чтобы фашисты не увидели. Степан с Абрамом, как могли, закрывали его с двух сторон. Борис шагал, не глядя по сторонам. Вели их примерно час, прежде чем засияли яркими огнями ворота лагеря. Даже слабенький Миша, широко распахнув глаза, заинтересовался. Высокий забор, сверху колючая проволока, и вышки. Вышки, одна за другой, с них светят мощные прожекторы. И здоровые железные ворота ярко освещенные, а сверху надпись по-немецки. Абрам прочитал надпись, что-то хмыкнул скептически, но перевести товарищам не успел. Ворота распахнулись, пленных погнали внутрь, на огромную земляную, вытоптанную сотнями, тысячами ног площадь. Выстроив, начали осматривать, отсортировать. Мужчин в одну сторону, женщин в другую, детей отдельно. Краем глаза Борис увидел, как офицер в фуражке с блестящим козырьком указал на него. И тут же подбежал одетый в гражданское мужчина с желтой повязкой на рукаве.

— Мальчик болен? — на чистом русском спросил он.

— Да нет, он просто устал, — ответил за Бориса Степан. — Миша, вставай на ноги.

Мишу пошатывало, а человек в гражданском уже тянул мальчика за рубашку,

— Дети, отдельно.

— Стой, подожди, пусть он останется с нами. Это мой сын, — вырвалось у Бориса

— Не положено, дети содержатся в другом блоке.

Мишу увели. Боря успел лишь увидеть беспомощный взгляд мальчика, когда тот оглянулся.

Сначала увели женщин, их погнали надзирательницы в строгих юбках и затянутых ремнем пиджаках. Злющие, они лупили отстающих резиновыми дубинками. Борис увидел, как худенькую фигуру в бывшем когда-то белом халате, такая надзирательница с размаху ударила по спине. Худенькая фигурка пригнулась, но смотрела девушка почему-то в его сторону. Вдруг крикнула:

— Боря! Борис!

Надзирательница ударила светловолосую девушку еще раз.

— Я не понял, это что, Соня, медсестра из госпиталя? — спросил Боря Степана.

— Вполне возможно. Она ведь не эвакуировалась из госпиталя, оставалась с последними ранеными. Скорее всего, она тоже тут. Хотя я не видел, как её взяли.

Мужчин загнали в длинное каменное здание с бетонными полами. Началась отбраковка. Их гнали вдоль столов, расставленных возле стены. За столами несколько человек. Кто-то в форме надзирателей, кто-то в гражданском, а один человек в белом халате. И только сейчас Боря понял, зачем Степан заставил его переодеться в гражданскую одежду.
Советских солдат в гимнастерках уводили сразу, не давая даже приблизиться к столам. Уводили под углом автомата, заставив сцепить руки за головой. Остальных небрежно осматривали. Возле человека в белом халате мужчины останавливались, показывали живот, открывали рот. В основном он молча кивал, и пленные проходили дальше.

Врач отличался от остальных, сидевших за столами. Усталым взглядом, худым лицом, многим отличался. И Боря, когда дошла его очередь, вдруг понял, что этот человек русский. Русский доктор сидит за столом и показывает жестом раскрыть рот.

— Ты же меня понимаешь, да? Да, ты русский. Помоги! С нами мальчик был, Миша зовут. Ему совсем худо, помоги ребенку, я тебя очень прошу.

Человек в белом халате ни единым жестом не дал понять, что понял. Не поворачивая головы, он быстро покосился на сидевшего рядом надзирателя, а потом прикрыл глаза. Моргнул, соглашаясь.

И спокойнее стало на душе Бориса. Поверил он этому человеку, сам не знал почему, но поверил. Тем более, увидел под слегка задравшимся рукавом халата татуировку — номер заключённого.

Чуть позже Борису набьют такую же татуировку. Но пока его погнали дальше по длинному зданию. Сзади он услышал возмущённый возглас.

— Я не еврей, нет! — Абрам стоял возле надзирателя и пытался доказать. — Ни капельки я не еврей, меня Николай зовут.

Борис как-то не задумывался, а сейчас понял, ведь Абрам и правда еврей! Зачем-то врет, что зовут Николай. А чего он так испугался?

Как бы не доказывал Абрам, что он русский, его развернули. Заставили сцепить руки за головой и увели, так же, как красноармейцев. А Бориса со Степаном гнали дальше. В небольшом предбаннике каждого заключенного заставляли раздеваться догола и вталкивали в длинную комнату, что, по-видимому, считалось душевой. Душ был из шланга. Несколько надзирателей выстраивали пленных вдоль каменной стены и поливали ледяной водой. Вода сильно пахла хлором.

— Обеззараживают нас, — отплевывался Степан, стоя под ледяной струей.

В следующей комнате выдали одежду — одинаковую полосатую робу. И заключительным этапом была татуировка. Татуировка на руке каждого заключенного с номером.
Отныне это не люди, это заключенные с порядковым номером.

Из каменного здания людей вывели ближе к утру, небо начинало подергиваться тусклыми полосками света. Даже небо было какое-то чужое, не русское.

— Интересно, где мы? — в никуда спросил Борис, когда их гнали к баракам.

— Польша это, не поняли, что ли? — еле слышно ответил кто-то из пленных.

Возле длинной деревянной казармы стоял пухлый надзиратель с, вроде бы, добродушным лицом. В руках он держал планшет с бумагами, записывал номер каждого заключенного, что входили в барак.

Внутри трехъярусные нары, на которых уже спят люди. В нос рубанул запах немытых тел, грязных ног, гноя, запах страданий. Степан с Борисом продолжали держаться рядом. Места им достались только на самом верху, на третьем ярусе. А внизу, на земляном полу, сидел старик, покачивая головой.

— Что, новое «мясо» привезли. Крематорий, я смотрю, заработал. Много сегодня туда угнали?

— Что за крематорий, кого угнали?

— А ты что, пока до барака шел, запах не почувствовал? Трубы дымящиеся справа не видел? Там огромный блок, это крематорий. Вы же не все в барак попали? Часть из вас увели, знамо куда.

— Не может быть! Нет, что же, прямо живых людей жгут?

— Ну, а каких же еще, — спокойно отвечал дед. — Иногда сначала газом усыпляют. Но в основном экономят, прямо так сжигают. Заведут в комнату, а потом полы разъезжаются. И падают люди, как в преисподнюю.

— Абрам! — ахнул Степан. — Его же увели.

— Абрам? Еврей, что ли? Это, конечно, это первым делом. Всех евреев, всех красноармейцев прямиком в крематорий.

Борис побледнел. Он уже понимал, что Степан спас ему жизнь, заставив переодеться, но не думал, что товарищ уберег от столь страшной смерти.

Барак заполнился людьми. Некоторым не хватило места на нарах и дед сидевший на полу разъяснил:

— Да можете уже не укладываться. Сейчас подъем объявят. Рано тут поднимают, в четыре утра.

— А потом что? — спросил кто-то из новеньких.

— Арбайтен, шнель, — передразнил немцев дед. — Работать будем все, кто в состоянии, но не дай бог заболеть. Больным и немощным прямая дорога в крематорий. Мне уже недолго осталось таскать старые кости, силы на исходе. Чувствую, скоро погонят меня в крематорий.

Дед говорил со спокойной обреченностью, а у Бориса, на третьем ярусе деревянных нар, мурашки по спине ползли. Все никак не укладывалось у него в голове, что живых людей…. Абрама…. Он всего лишь портной? Что он сделал плохого, даже не воевал! Зачем, за что такая мучительная смерть?

И вновь, в который раз, задумался Борис, а люди ли они? Нет, не люди, они фашисты!

Как и предсказывал дед, в четыре утра лагерь оглушила громкая сирена. Заключенные быстро повскакивали и потянулись к выходу из барака. Выстроились в шеренгу. Началась перекличка. Двух человек, вернее, нет, не человек, номеров не досчитались. И тогда надзиратель пошёл в барак, кивнув двум крайним заключённым. По одному выволокли они оттуда два трупа. Двух людей, не переживших ночь.

— Сейчас кофеем своим мерзким поить будут, — буркнул дед, считавший своим долгом ввести новеньких курс дела.

— Что за кофей такой?

— Бурда, в общем. Кофейный напиток называется. Они его на завтрак дают.

— Один только напиток? — поинтересовался Степан. — А пожрать?

— Жрать будем в обед. Ну и вечером еще немножко. Совсем немножко, чтобы только ноги не протянуть.

Борис прислушивался к разговору и в то же время смотрел по сторонам. По лагерю, где только-только начинало светать сновал мужчина в белом халате. Тот самый, что сидел вчера за столом и осматривал новоприбывших. Один раз врач пробежал совсем близко, и, не глядя Бориса прошептал:

— С Мишей все в порядке, он у меня в лазарете.