Впервые Анжела встретила Матвея первого сентября, когда аудитория еще пахла побелкой. Она вошла в распахнутую дверь, поправила лямку рюкзака и сразу его увидела.
Он сидел на подоконнике, закинув ногу на ногу, и что-то рассказывал двум парням, которые ржали, перегибаясь пополам. У него были широкие плечи, коротко стриженный затылок и привычка щуриться, будто он смотрел на солнце. Анжела замерла на полпути к свободному столу, потому что стало трудно дышать, и она физически ощутила, как застучало сердце.

Она тогда подумала: «Вот так, да? Вот так это бывает?»

Она простояла так секунд семь, пока сзади не налетела какая-то девица с огромным тубусом. Анжеле пришлось шагнуть в сторону и сесть на ближайший стул. Матвей даже не посмотрел в ее сторону.

Потом начались пары. Анжела оказалась с ним в одной группе. Бюджет, большой конкурс, она сама не верила, что прошла. Матвей был из тех, кого «пристроили» родители, потому что у папы своя фирма по установке систем безопасности, и сын нужен с дипломом, при деле. Учился он через пень-колоду, списывал у всех подряд, но преподы его любили за обаяние. Он умел говорить так, что даже вопрос «почему лабораторная не сдана» превращался в пятиминутный стендап, после которого преподавательница махала рукой и ставила трояк автоматом.

Анжела запомнила все его футболки. У него была серая с надписью «Если ты это читаешь, значит я тебя вижу», была черная с принтом группы «Кино», была синяя поло, в которой он пришел на посвящение в студенты. Анжела весь вечер не могла отвести от него глаз, хотя вокруг орали, лилась кола пополам с ромом, а ее саму тошнило от духоты и волнения. Она видела, как Матвей танцевал с высокой блондинкой, как та положила ему руки на плечи, а он ей что-то шептал в ухо, и блондинка смеялась, запрокидывая голову. Анжела стояла у стены, сжимала пластиковый стаканчик и гипнотизировала парня взглядом: «Посмотри на меня, ну посмотри же, ну хотя бы случайно». Он не посмотрел.

На втором курсе она научилась жить с этой любовью, как живут с хронической болезнью. Знаешь, что не вылечишь, но приспособиться можно. Она знала его маршрут лучше своего. Знала, что он всегда идет в столовую брать пиццу и кофе. Анжела тоже стала ходить в столовую, брала йогурт и сидела за столиком у окна. Она видела, как он ест, видела, как он смеется с друзьями, как откидывается на спинку стула, закладывая руки за голову. Один раз он прошел мимо ее столика и задел ее локоть рукой. Она потом долго не стирала эту кофту, дура дурой.

На третьем курсе была практика. Их распределили в одно место. Какой-то заводик по производству пластиковых окон, где нужно было настроить базу данных. Анжела думала, что сойдет с ума от счастья: целых две недели в одном кабинете, за соседними столами. Матвей постоянно просил у нее помощи. То у него не грузилась программа или он не мог найти файл, забыл пароль от учетки. Она помогала, и он говорил: «Анжел, ты гений, честное слово», и хлопал ее по плечу. А сам в это время переписывался в телефоне с какой-то Лерой, и Анжела видела краем глаза сердечки в мессенджере.

На четвертом курсе она поняла, что время уходит, как вода сквозь пальцы. Еще немного и диплом, выпускной. Матвей исчезнет из ее жизни навсегда. Уедет в другой город, женится, она даже не узнает, что с ним стало. От этой мысли ее накрывало таким отчаянием, что она лежала ночью без сна и придумывала диалоги, которые никогда не произойдут в реальности: «Матвей, я давно хотела тебе сказать…» — и дальше тысяча вариантов его ответа, от «я тоже тебя люблю» до «ты что, с дуба рухнула?».

Подруга Лёля была в курсе. Они дружили со школы, вместе поступали, только Лёля пошла на бухучет, и ее группа сидела в другом корпусе, но встречались они почти каждый день, курили за гаражами, сплетничали. Лёля была девушка практичная, с громким голосом и вечной иронией в адрес Анжелиной «великой любви».

— Ты бы уже ему в штаны залезла, что ли, — сказала она однажды в конце апреля, когда они сидели на лавке и грызли семечки. — Сколько можно вздыхать? Четвертый год уже ходишь как пришибленная.

— А что я сделаю? — Анжела пожала плечами и выплюнула шелуху. — Он меня не замечает, Лёль. Я для него пустое место.

— пустое место, потому что ты молчишь, — отрезала Лёля. — Ты подойди, скажи: Матвей, давай переспим. И всё. Или да, или нет.

— Ты с ума сошла? Я так не могу.

— Ну тогда забудь про него.

Анжела замолчала, и Лёля, вздохнув, полезла в телефон, полистала что-то, а потом сказала другим тоном, уже без насмешки:

— Слушай, есть вариант. Я у тетки своей была на прошлой неделе, она в поселке живет, километров сорок от города. Там бабка одна, ведьма натуральная. Тетка к ней ходила, когда у нее мужик гулять начал. Приворот сделала, и всё, через месяц он на коленях приполз, забыл и думать про ту бабу. До сих пор вместе живут, трое детей.

Анжела покрутила пальцем у виска:

— Ты серьезно? Привороты? Средневековье какое-то.

— Ты хочешь результата или как? — Лёля прищурилась. — Ты уже четыре года ждешь, а он на тебя ноль внимания. Может, хватит ждать? Может, пора сделать так, чтобы он сам к тебе подошел?

— Это бред, — сказала Анжела, но засомневалась.

— Бред не бред, а тетка моя верит. Говорит, реально работает. Подумай.

И Анжела думала. Она думала две недели. С одной стороны, стыдно и глупо, а с другой, что она теряет? Его любовь ей не принадлежала никогда. Если ничего не сделать, она просто закончит колледж, получит диплом и больше никогда его не увидит. А вдруг?!!

В середине мая она сдалась. Подошла к Лёле после пар и сказала:

— Поехали к твоей ведьме.

Собрались в субботу. Анжела с вечера приготовила фото. Сняла на телефон стенд «Студенты курса», который висел возле деканата. На стенде была фотография Матвея, еще с первого курса, где он сидит за компом и делает вид, что что-то программирует. Она аккуратно сфотографировала фото, потом распечатала в цветном принтере в компьютерном классе. Бумага была глянцевая, плотная, и лицо Матвея вышло чуть размытым, но узнаваемым.

Сначала ехали на автобусе. Потом еще пешком по проселку. Дом ведьмы стоял на отшибе, за крепким забором.

Ведьма оказалась не старой, лет шестьдесят, может, чуть больше. Сухая, с темным лицом и карими глазами, которые смотрели не в лицо, а будто сквозь. Звали ее Милена Степановна, и никаких там хрустальных шаров и черных кошек у нее не было. Обычная комната, на плите греется чайник, на подоконнике герань. Только пахло от нее травами, и говорила она медленно, растягивая слова, как будто пробовала их на вкус.

— Зачем пришла? — спросила она Анжелу, усаживаясь на табурет.

— Приворот хочу сделать, — ответила Анжела и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — Парень один не замечает меня.

— Фото есть?

Анжела протянула распечатку. Ведьма взяла ее двумя пальцами, поднесла к глазам, долго разглядывала. Потом положила на стол и сказала:

— Сделать можно. Но ты подумай, девочка. Приворот, это не любовь. Это привязка. Он будет с тобой, но по своей воле он тебя не выбирал. Понимаешь?

— Понимаю, — ответила Анжела.

— Не думаю, что понимаешь, — ведьма покачала головой. — Но дело твое. Деньги вперед.

Цену назвала небольшую, три тысячи. Анжела отдала. Милена Степановна велела ей сесть на стул посреди комнаты, закрыть глаза и думать о Матвее. Анжела закрыла глаза и стала думать. Она думала о том, как он улыбается, как щурится, как хлопает ее по плечу, как ест пиццу. Она думала так сильно, что у нее закружилась голова. Ведьма что-то шептала у нее за спиной, водила руками, несколько раз обошла вокруг стула. Потом жгла фотографию в глиняной плошке, и дым шел густой, сладковатый, от него першило в горле.

— Всё, — сказала Милена Степановна через какое-то время. — Теперь жди. Проявится в ближайшие дни. Но запомни: первое, что он тебе предложит — не отказывайся. Соглашайся на всё. Это важно, это закрепит.

Обратно ехали молча. Анжела смотрела в окно автобуса на пролетающие поля и думала: «Господи, что я творю, зачем я это сделала, какая же я дура». А потом вспоминала его лицо и думала: «Плевать».

Выпускной был через полторы недели — двадцать седьмого июня. Собрались в арендованном зале, девчонки в платьях, парни в костюмах, преподаватели с бокалами шампанского, фотограф, торт с эмблемой колледжа. Анжела надела синее платье до колен, которое они с мамой выбирали три дня и чуть не поругались, потому что маме не нравился вырез. А Анжеле было плевать на вырез. Она хотела выглядеть так, чтобы он заметил.

И он заметил.

Анжела выпила два бокала шампанского, потом еще какой-то коктейль, который притащила Лёля и в голове зашумело приятно, и страх куда-то ушел. Анжела набралась смелости и подошла к Матвею, который стоял у стола с закусками и накладывал бутерброды.

— Привет, — сказала она. — Хороший вечер, да?

Матвей обернулся и посмотрел на нее так, будто видел впервые. И во взгляде у него что-то изменилось. Он не скользнул по ней, как обычно, а задержался. На лице, на волосах, на вырезе.

— Анжела, — сказал он. — Я тебя даже не узнал в платье. Ты всегда в джинсах ходишь.

— Сегодня не в джинсах, — ответила она и улыбнулась.

Заиграла музыка. И Матвей вдруг сказал:

— Потанцуем?

Это было как удар током. Анжела кивнула, потому что голос сел, и он взял ее за руку и повел в центр зала. Рука у него была горячая, чуть шершавая, и Анжела чувствовала, как дрожат ее пальцы в его ладони. Они танцевали медленный танец, и он держал ее за талию, и его лицо было совсем близко, она могла разглядеть каждую ресницу, каждую пору на носу, маленький шрам над бровью.

— Слушай, — сказал он, наклоняясь к ее уху. — А почему мы с тобой раньше не общались? Ты же классная.

— Не знаю, — ответила Анжела. — Не складывалось как-то.

— Ну теперь будем общаться, — сказал он и улыбнулся.

И в этот момент Анжела поняла: приворот работает. Работает, черт возьми! Он смотрит на нее, он с ней танцует, он сказал, что она классная. Четыре года она была для него пустым местом, а теперь — вот. Милена Степановна не обманула.

Дальше всё было как в тумане. Они танцевали еще, пили шампанское, смеялись над шутками Лёли. А потом, когда вечер подходил к концу, и все высыпали на крыльцо фотографироваться, Анжела, хмельная и смелая до безрассудства, дернула его за рукав пиджака и выпалила:

— Матвей, а давай встречаться.

Он уставился на нее с таким лицом, будто она предложила ему ограбить банк:

— В смысле — встречаться? Ты серьезно?

— Серьезно, — прошептала она, и внутри всё ходило ходуном от ужаса и восторга одновременно. — Ты мне нравишься давно. Очень давно. И я хочу быть с тобой.

Он помолчал. Почесал затылок.

— Ну… давай попробуем, — сказал он и сам, кажется, удивился своим словам. — А почему нет? Ты правда классная.

И всё.

Вот так просто — «давай попробуем». Анжела готова была расплакаться от счастья прямо там, на крыльце, при всех, при фотографе, при декане. Она сдержалась, но когда пришла домой и легла в кровать, то лежала и улыбалась в темноту, прижимая руки к груди, и повторяла про себя: «Он мой, он мой, он мой».

Лето пролетело как один день. Они гуляли, ходили в кино, ездили на речку с друзьями. Матвей оказался не таким уж идеальным, каким она его себе представляла. Он мог забыть про договоренность, опоздать на час, не предупредить. Он не любил разговаривать о чувствах и отделывался шутками, когда она пыталась его расспрашивать о чём-то серьёзном. Но Анжела списывала это на характер, на то, что парни вообще не любят все эти «телячьи нежности», и продолжала быть счастливой.

Осенью они съехались. Матвей снимал квартиру в центре города, и Анжела перевезла к нему два чемодана вещей, ноутбук и любимую подушку. Первое время было похоже на медовый месяц. Они вместе готовили ужин, смотрели сериалы, занимались любовью. Анжела каждый раз думала: «Вот оно, счастье, вот оно». Родители Матвея ее приняли хорошо, его мать даже сказала: «Ну, вот нормальная девушка, а то всё какие-то вертихвостки».
Анжела тогда загордилась: вот, она нормальная, она не вертихвостка, ее приняли.

Через год, в августе, Матвей сделал предложение. Это вышло некрасиво и неловко. Они сидели на кухне, ели пельмени и он вдруг сказал:

— Слушай, а давай поженимся. Чего тянуть-то.

Анжела подавилась пельменем, закашлялась, попила воды и просипела:

— Ты серьезно?

— А чего нет? Живем вместе, всё нормально. Родители не против. Давай.

Никакого кольца не было, он потом перевел ей деньги на карту, и она сама пошла в ювелирный и выбрала тоненький ободок с крошечным бриллиантом. Никаких коленопреклонений, романтических признаний, свечей и лепестков роз. Но Анжела и на это закрыла глаза. Подумаешь, формальности. Главное, что он позвал замуж. Главное, что они будут вместе навсегда.

Свадьбу сыграли хорошую. Родители Матвея не поскупились. Мама Анжелы плакала, папа напился и лез обниматься к тестю.
Лёля была свидетельницей и всю дорогу подкалывала Анжелу: «Ну что, допривораживалась?» Анжела шикала на нее и смеялась. Ей казалось, что жизнь повернулась к ней нужной стороной.

А потом она забеременела.

Тест показал две полоски в конце ноября. Анжела обрадовалась, Матвей не очень. Он сказал: «Рано еще, нам бы пожить для себя», — но быстро смирился. Во всяком случае, Анжеле так казалось.

Первые месяцы беременности прошли нормально. Матвей был, как всегда, — не слишком внимательный, но и не грубый. Он мог принести пакет апельсинов, если она просила, но сам никогда не догадывался. Мог помыть посуду, но после третьего напоминания и с таким лицом, будто делает ей огромное одолжение. Анжела терпела. Она думала: «Ну вот такой он человек, что поделаешь. Все мужики такие. Зато не пьет, не гуляет, работает. Нормальный муж».

На пятом месяце у Матвея начались проблемы на работе. Фирма не выиграла тендер, отец орал, грозил увольнением. Хотя уволить сына он, конечно, не мог, но нервы помотал изрядно. Матвей стал приходить домой мрачнее тучи, садился за комп и играл в стрелялки до глубокой ночи, а на вопросы Анжелы огрызался.

— Ты не понимаешь, у меня проблемы, — говорил он сквозь зубы. — Дай отдохнуть.

— Я просто спросила, как дела, — отвечала она.

— Вот и не спрашивай!

На шестом месяце он впервые на нее заорал. Анжела попросила его съездить в аптеку за витаминами, которые прописал врач. Был вечер, моросил дождь, ей самой было тяжело тащиться через весь район с огромным животом. Матвей сидел за компом и не обернулся.

— Матвей, ну пожалуйста, мне реально тяжело ходить, — повторила она.

— Отстань! — рявкнул он и ударил кулаком по столу так, что клавиатура подпрыгнула. — Ты что, не видишь, я занят?

Анжела вздрогнула и вышла из комнаты. Постояла в коридоре, прижав ладонь к животу. Малыш внутри толкался, как будто тоже испугался. Она тогда подумала: «Ну сорвался человек, с кем не бывает. Устал, на работе проблемы, нервы». И пошла в аптеку сама, под дождем, в накинутом плаще.

На седьмом месяце случилось то, после чего она уже не могла себя обманывать.

Был вечер субботы. Матвей пришел с работы злой, с порога швырнул сумку в угол и полез в холодильник.

— Есть что пожрать? — спросил он.

— Котлеты в сковородке, — ответила Анжела. — Только разогреть надо.

— А ты не могла разогреть? Меня не ждала?

Она промолчала. Встала, пошла к плите, включила конфорку. Живот уже был огромный, она ходила вразвалочку, упираясь рукой в поясницу, и каждое движение давалось с трудом. Матвей стоял у нее за спиной и молча смотрел, как она возится с кастрюлями.

— Слушай, — сказал он вдруг. — А ты уверена, что ребенок мой?

Анжела замерла. Развернулась.

— Что ты сказал?

— Что слышала. Ходишь с таким видом, будто одолжение мне сделала. Может, это вообще не от меня? Может, ты с кем-то нагуляла?

Это было настолько дико и неожиданно, что Анжела не сразу нашлась с ответом. Она стояла, держалась за край плиты и пыталась осмыслить услышанное.

— Ты совсем с ума сошел? — сказала она наконец. — Ты вообще понимаешь, что говоришь?

— Понимаю, — он шагнул к ней ближе. — Ты думаешь, я слепой? Ты же с самого начала на меня вешалась как ненормальная. Сама предложила встречаться, сама в ЗАГС потащила. Нормальные девки так себя не ведут. Что-то тут нечисто.

Анжела нервно засмеялась.

— Ты сейчас серьезно? Ты меня ревнуешь к несуществующему люб.овнику? На седьмом месяце беременности?

— Я тебя не ревную, — отрезал он. — Я просто хочу знать правду.

— Правда в том, что ты идиот, — сказала Анжела.

И тогда он ее ударил.

Ударил ладонью по лицу. Голова дернулась в сторону, и Анжела на несколько секунд потеряла ориентацию. В ухе зазвенело, перед глазами поплыли круги. Она прижала руку к щеке и уставилась на мужа. Он стоял напротив, дышал тяжело, смотрел исподлобья, и вид у него был злой, как будто это она его довела, как будто это она во всем виновата.

И вот в этот момент, глядя в его перекошенное лицо, Анжела вдруг поняла: она его не любит. Не любит. Всё! Как отрезало. То чувство, которое жило в ней, которое заставляло ее замирать при виде него, которое привело ее к ведьме, которое она лелеяла и подпитывала, исчезло в один миг, как будто кто-то щелкнул выключателем. Перед ней стоял чужой, грубый, агрессивный мужик, который только что поднял на нее руку. И всё, что было до этого, — колледж, практика, выпускной, первое «давай попробуем», свадьба, — всё это вдруг показалось ей какой-то глупой, постыдной, отвратительной ошибкой.

Она ничего ему не сказала. Сняла фартук, стараясь не делать резких движений, прошла в прихожую, обулась, накинула куртку и вышла. За спиной орал Матвей: «Куда пошла?! Стой! Вернись! Я с тобой разговариваю!» — но она уже не слушала. Она вызвала такси до родительского дома и уехала.

В понедельник она подала на развод.

Родители, когда узнали, чуть с ума не сошли. Мама плакала, говорила: «Как же так, вы же так хорошо жили, что случилось?» Папа порывался ехать к Матвею «разбираться по-мужски», но Анжела его остановила:

— Не надо, пап. Не хочу его больше видеть. Вообще никогда.

— А как же ребенок? — спросила мама. — Ребенку нужен отец!

— Ребенку нужна мать, которую не бьют по лицу, — ответила Анжела.

Матвей звонил несколько раз. Сначала орал, требовал объяснений, обвинял ее в том, что она разрушила семью. Потом стал писать сообщения уже спокойнее: «Давай обсудим как взрослые люди», «Ребенок мой, я имею права». Анжела не отвечала. Все контакты перевела на родителей. Видеть его она действительно не могла, даже думать о нем было противно, до тошноты.

Дочь родилась в начале июля. Анжела назвала ее Аглая — имя, которое нравилось ей с детства, странное, редкое, не как у всех. Девочка была похожа на нее, а не на Матвея. Анжела радовалась этому, как самому большому подарку судьбы. Мама помогала сидеть с ребенком, отец ворчал для вида, но внучку обожал и каждый вечер гулял с ней в парке, гордо катя коляску.

Развод оформили быстро, без имущественных споров, потому что делить было нечего, квартира была съемная, машина Матвея записана на его отца. Единственное, о чем спорили, — алименты и порядок общения с ребенком. Анжела стояла насмерть: только в ее присутствии, никаких ночевок. Матвей пытался давить, но в итоге он согласился на все условия, потому что, похоже, не очень то и хотел.

Шло время. Аглае исполнилось два года, потом три. Анжела устроилась на работу. Денег хватало. Родители помогали, Матвей алименты платил исправно, но с дочерью виделся редко, раз в месяц, и каждый раз Анжела тяжело переносила его визиты.

Иногда она вспоминала ведьму. И думала: «А был ли вообще этот приворот?»

Она прокручивала в голове цепочку событий, снова и снова. Выпускной. Она сама подошла к нему, сама начала разговор, сама предложила встречаться. Он только согласился, и то, кажется, от неожиданности. Он никогда не был инициатором, никогда не проявлял нежности, никогда не говорил «люблю» просто так, без повода. Даже предложение сделал такое, что и предложением-то назвать стыдно: «Давай поженимся, чего тянуть-то».

Так подействовал приворот или нет?

Может, никакого приворота и не было? Может, бабка просто взяла деньги и пожгла фотографию в плошке, а всё остальное Анжела додумала сама. Может, Матвею просто было удобно. Девушка сама вешается на шею, сама решает все проблемы, сама тащит его в ЗАГС, почему бы и нет? Может, он никогда ее и не любил, а просто плыл по течению, потому что Анжела создала это течение и направила в нужную ей сторону.

А может, приворот и был, и сработал он ровно так, как предупреждала Милена Степановна: «Это не любовь, это привязка. Он будет с тобой, но по своей воле он тебя не выбирал». Привязка и вышла — не любовь, а какая-то связь, которая держалась на ее энергии, на ее стараниях, на ее готовности прощать, терпеть, закрывать глаза. И когда эта энергия кончилась, когда она перестала подпитывать эту связь, всё рассыпалось в один момент, как карточный домик.

Она как-то сказала об этом Лёле, когда пришла в гости к подруге.

— Знаешь, Лёль, — сказала Анжела, вертя в пальцах бокал вина, — я часто думаю: может, зря я тогда к ведьме поехала? Может, если бы я просто подошла к нему сама, без всяких приворотов, всё было бы иначе? Или вообще не подошла бы, и не было бы этого брака, и не было бы этого ужаса, когда он ударил меня. Я же сама всё сделала. Я его заставила быть со мной.

— Ты его не заставляла, — возразила Лёля. — Он взрослый мужик, никто ему ствол к виску не приставлял. Захотел бы, ушел бы в первый же день. Не ушел. Значит, его всё устраивало.

— Но он же меня не любил. Никогда не любил. Я теперь это понимаю.

— Ну и хрен с ним, — Лёля пожала плечами. — Ты его любила, а он не любил. Бывает.