Варвара познакомилась с Олегом в конце девяностых, когда пришла устраиваться лаборантом в техникум. Он уже тогда вел математику и начертательную геометрию, ходил по коридорам стремительно, с кипой тетрадей под мышкой, и все девчонки вытягивали шеи ему вслед. Высокий, сероглазый, с привычкой носить светлые рубашки с подвернутыми рукавами!

Двадцатилетняя Варвара с ямочками на щеках и копной каштановых волос, даже не рассчитывала, что он обратит на нее внимание среди пестрого роя студенток. Но Олег обратил, и довольно скоро.
Уже через пару месяцев, весь техникум гудел: видели, видели, как математик Варю из лаборатории до остановки провожает.

Провожания перетекли в букеты, букеты в походы в драмтеатр на премьеры, драмтеатр в загс. И вот Варвара уже носила фамилию Нестерова, ждала первого ребенка и чувствовала себя женщиной, вытянувшей счастливейший из возможных билетов.

Подруги по институту, с которыми она продолжала дружить и после того, как распределились кто куда — Света в налоговую, Ира в школу, Лена вообще в банк ушла, — поначалу ахали искренне, но с оттенком той особенной интонации, по которой безошибочно угадывается зависть.
«Ты гляди за своим Рудольфычем, там вокруг него целый цветник из семнадцатилетних дур, уведут ведь, глазом моргнуть не успеешь».
Варвара отшучивалась: мол, цветник каждый год обновляется, а Олег человек основательный, ему теорема нужна, чтоб сходилась.

И муж ведь действительно был основательным. Когда родилась старшая, Лиза, он сам переклеил обои в детской, сколотил кроватку по чертежу из журнала «Сделай сам», сам вставал ночью качать, потому что Варваре надо высыпаться, у нее молоко может пропасть.
Когда через три года родился Пашка, он уже не вскакивал по ночам, но всё равно оставался тем самым мужчиной, на которого бабульки на лавочках у подъезда показывали пальцем. Вот, дескать, мужик золото, и в дом всё, и с детьми, и с сумками из гастронома.
Никто ж не видит, что там внутри, за закрытой дверью квартиры номер сорок три на пятом этаже панельной девятиэтажки.

Трещина пошла незаметно. Когда Пашка пошел в седьмой класс, а Лиза готовилась к выпускным экзаменам, Олег внезапно и как-то буднично перестал дарить цветы на Восьмое марта. Не забыл, а просто пришел с работы, выложил на стол пачку тетрадей и сказал: «Слушай, эти букеты деньги на ветер. Постоят три дня и в мусорку. Давай ты себе лучше сама купишь что-нибудь практичное, от меня».

Варвара тогда слегка опешила, но виду не подала. Купила себе отрез на юбку, действительно практично, и сказала Свете по телефону, что Олег подарил. Солгала в первый раз. Легко солгала, даже не покраснев. Но подарок ко дню рождения испарился точно так же, причем Олег даже не стал придумывать отговорок, а просто буркнул из-за газеты: «Зайди в „Галантерею“, купи себе что хочешь. У меня времени нет выбирать, ты же знаешь, я в этих женских штучках не разбираюсь». Он всегда разбирался, он сам лично выбирал ей духи «Красная Москва» в стеклянном флаконе с притертой пробкой, сам приносил серьги с бирюзой, сам отпаривал банты на коробках, а тут — «не разбираюсь». И газета, развернутая на всю полосу, отгораживающая его от Варвары с ее обидой.

Главное половодье эгоизма, впрочем, разлилось не в подарках, а в быту, и началось оно с обыкновенной жареной картошки с тонко нашинкованным репчатым луком, с румяной, хрустящей корочкой, с укропом, который Варя мелко крошила сверху, сняв сковороду с конфорки. В тот вечер она приготовила полную, глубокую чугунную сковороду. Накрыла ее большой тарелкой, чтобы картошка «дошла», как говорила мама, пропиталась маслом и стала рассыпчатой, и пошла в ванную. Отсутствовала она от силы четверть часа. Когда вернулась на кухню, сковорода стояла на плите абсолютно пустая, только маслянистый след по донышку размазан, и вилка валялась прямо на столешнице, а не в мойке. Олег сидел за столом, откинувшись на спинку стула, сыто прикрыв глаза, и ковырял спичкой в зубах.

— Олежек, а мне? — спросила Варвара, еще надеясь, что он просто переложил порцию в тарелку.

Олег приоткрыл один глаз и удивился так искренне, будто она спросила у него, почему вода мокрая:

— Ты разве хотела? Я думал, ты на диете. Ты вчера говорила, что Ирка на гречке сидит, и ты с ней за компанию.

— Я не говорила, что с ней за компанию! Я говорила, что она дура, потому что гречку без соли трескает и воет потом от голода по ночам. При чем тут диета? Ты всю сковороду съел!

— Ну извини, Варь, я есть хотел. Ты ж не предупредила, что это на двоих. Поставь еще, делов-то.

«Поставь еще» — это было его любимое. Поставить еще, сварить еще, купить еще. Он никогда не говорил «я переел» или «прости, не сдержался», он всегда обставлял дело так, что это она виновата: не предупредила, не положила отдельно, не повесила табличку с надписью «не трогать». Варвара тогда не стала затевать скандал, просто молча почистила еще десяток картофелин и пожарила себе одной, чувствуя обиду и недоумение. Но через пару дней история повторилась с куриными котлетами: шесть штук, слепленных на противень, исчезли без следа, пока она ходила развешивать белье на балкон. Олег сказал, что подумал, будто это ему на обед с собой на завтра, и он решил попробовать одну на готовность, а потом как-то незаметно «допробовался» до последней.

— Олег, ты нормальный вообще? — Варвара уже не выдержала и повысила голос. — Там шесть котлет было! Шесть! Ты их просто так, даже без гарнира, сожрал?

— Не надо орать, Варь, — он поморщился. — Что ты как базарная баба? Котлеты это еда, еда создана, чтобы ее есть. Готовь себе отдельно и подписывай контейнеры в холодильнике, как в студенческой общаге, я не против.

«Подписывай контейнеры». Это была его новая фишка — переводить любой бытовой конфликт в шутку, где она выглядит истеричкой, а он рациональным и логичным человеком, который просто не улавливает каких-то там бабьих эманаций на тему «мне обидно, что тебе плевать на меня». Через какое-то время шутки кончились, осталась голая, ничем не прикрытая жадность, замешанная на каком-то первобытном эгоизме пещерного человека, который вырывает лучший кусок.

Однажды Варина мама привезла из деревни ведерко садовой клубники. Литров пять, ягода к ягоде, душистая. Варвара поставила ведро на стол, накрыла марлей от мух и пошла провожать мать до автобусной остановки, по пути заболталась с соседкой со второго этажа. Вернулась через час, не больше. Ведро стояло на столе, марля была откинута в сторону, а уровень клубники в ведре упал почти наполовину. Олег сидел в зале перед телевизором, смотрел футбол, а перед ним на журнальном столике красовалась миска с горкой клубничных хвостиков.

— Олег, — Варвара проговорила это тихо, почти шепотом. — Где клубника?

— Я поел, спасибо, очень вкусная, — ответил он, не отрывая взгляда от экрана, где какие-то мужики в трусах бегали по зеленому полю. — Ты детям оставь, им витамины нужны.

— Я?! Я должна детям оставить?! — она все-таки сорвалась на визг. — Ты сожрал полведра в одно лицо, а я должна думать о детях? Ты думаешь, мама тебя пять килограмм тащила? Ты ее как свинья из корыта сожрал!

Олег медленно повернул голову, и на лице его отразилось глубокое, почти философское недоумение:

— Почему ты меня оскорбляешь? Я тебя оскорблял? Свинья, корыто… Если в доме нельзя поесть ягод без того, чтобы выслушивать оскорбления, то может, мне вообще не есть? Может, мне объявить голодовку, чтобы ты была довольна?

И ведь он говорил это серьезно. Он действительно считал, что проблема не в том, что он половину ведра умял, а в том, что она его оскорбила. Он мастерски выворачивал ситуацию наизнанку, превращаясь из обидчика в жертву. И Варвара, выплеснув первую волну гнева, начинала чувствовать себя виноватой: ну правда, ну съел мужик клубники, что она, жадная, из-за клубники скандалить? И только потом, ночью, лежа в постели и слушая его мощный, здоровый храп, она понимала, что дело вовсе не в клубнике и не в картошке, а в том, что она для него пустое место. Она не человек, которому тоже хочется попробовать эту душистую ягоду, который тоже устал и тоже хочет есть. У нее не может быть желаний, аппетита, прав на еду, потому что есть Он, Олег Рудольфович Нестеров, прекрасный математик и видный мужчина, центр вселенной, вокруг которого вращаются планеты. А она спутник, и спутнику не положено откусывать от общего пирога.

В самом начале их брака, когда деньги таяли, а зарплату в техникуме задерживали месяцами, Олег Рудольфович ухитрялся находить халтуры. Он репетиторствовал, готовил абитуриентов и деньги в дом приносил исправно. Варвара не могла мужу вменить, что он бездельник или транжира. Он не пил, не гулял, не бил, не оскорблял. Он был идеальным мужчиной по всем внешним параметрам, и именно это сводило с ума больше всего. Не с чем пойти к подругам, не на что пожаловаться маме. Ну, ест много, ну жадничает до еды, подумаешь, беда какая. Вон у Светки муж вообще зарплату в игровых автоматах оставляет, а твой дома сидит, телевизор смотрит, картошку трескает. Так радуйся!
И Варвара радовалась. Училась радоваться. Годами.

Суп, гуляш, мясо по-французски, плов, жаркое в горшочках — любое блюдо, где мясо существовало отдельно от гарнира, становилось ареной боевых действий. Олег не ел суп как суп, он проводил селекцию: вылавливал все куски говядины, которые Варвара закладывала в кастрюлю из расчета два-три кусочка на порцию, съедал их с черным хлебом, густо посыпая солью, а бульон мог отодвинуть в сторону. «Чего ты не ешь?» — спрашивала Варвара, замечая, что тарелка с бульоном так и стоит нетронутой уже полчаса. «Я мясо поел, я сыт», — отвечал он с таким видом, будто объясняет прописную истину нерадивой студентке. И Варвара ела пустой суп, а в груди у нее закипал бессильный гнев. Почему он считает нормальным съесть лучшее из общей кастрюли, не оставив никому ни кусочка, даже не поинтересовавшись, а хотят ли мяса его собственные дети?

С детьми, кстати, было то же самое. Когда Пашка, голодный после тренировки по футболу, лез в кастрюлю с надеждой найти хоть ломтик тушеной свинины и обнаруживал только жиденькую подливку и сиротливые шматки лука, он орал на всю квартиру: «Мам, а где мясо? Опять папа всё слопал?»

Олег, услышав это из зала, реагировал мгновенно. Прилетал на кухню, как коршун, и вещал с порога: «Павел, не смей так говорить про отца. Я не „слопал“, я поел то, что мать приготовила для семьи. Мать, видимо, просто мало мяса купила, я же не знал, что вы тоже хотите, я думал, вам котлеты вчерашние оставались». Котлет вчерашних не оставалось, он их тоже съел. Он всегда всё съедал первым, самым быстрым, самым голодным. Он как будто боялся, что еда кончится, что кто-то отнимет, что дети или жена откусят от его законного куска, который он заработал, между прочим.

Варвара начала прятать еду, когда Паша учился в девятом, а Лиза уже выскочила замуж за своего автослесаря Диму и переехала в Котельники. Прятать еду — это звучит дико, как в глухой голодной деревне после войны, но по-другому было нельзя. Она покупала докторскую колбасу, резала половину батона тонкими ломтиками, укладывала в целлофановый пакет и засовывала глубоко в морозилку, за пакет с брокколи, который Олег никогда не трогал, потому что брокколи он считал «травой для кроликов». Там же, в морозилке, за брокколи и пачкой пельменей, лежал неприкосновенный запас: шоколадные конфеты «Ласточка», пачка сливочного масла про запас, банка шпрот, которую она открывала, только когда Олег уезжал, и полкольца краковской колбасы. Она научилась засовывать свежие булочки в кастрюлю для варки компота, а компотную кастрюлю задвигала на антресоли в коридоре. Олегу бы и в голову не пришло туда заглянуть.

Однажды она купила в кондитерской при гастрономе шесть эклеров с заварным кремом: два ему, два ей, два Паше. Дома Пашки не было, он ушел к репетитору по физике. Варвара выложила эклеры на блюдце, накрыла другим блюдцем, чтобы крем не заветрился, и ушла в ванную стирать, запустила машинку. Вышла из ванной через сорок минут, посмотрела на кухонный стол — блюдце стоит пустое, а на скатерти крошки от слоеного теста.

— Олежек, — она старалась говорить спокойно, — ты эклеры съел?

— Да, а что?

— Все шесть штук?

— А сколько их было? — он поднял голову от газеты «Спорт» и посмотрел на нее прозрачными, честными-пречестными глазами. — Я не считал. Там на блюдце лежало, я думал, это мне.

— Как это, тебе? Почему тебе? Почему ты решил, что шесть пирожных одному человеку? Почему ты даже не спросил, не хочу ли я? Пашка придет с физики голодный, ему не надо?

— Варь, ну честное слово, я не знал, что это на троих. Я решил, что ты их для меня взяла, потому что я люблю. Извини. В следующий раз скажи, что это на всех, я не трону.

«В следующий раз скажи». Как будто она обязана вести реестр купленного и зачитывать его вслух перед каждым приемом пищи. Как будто она старшая по столовой в пионерлагере, а он голодный отряд, который ждет разнарядки. Она не сказала ничего в ответ, молча развернулась и вышла с кухни, а зайдя в спальню, открыла шифоньер, отодвинула стопку постельного белья, нащупала спрятанный там пакет с сушками и сгрызла две штуки, как нашкодивший подросток. И заплакала беззвучно, втягивая голову в плечи, чтобы он не услышал.

Самый чудовищный случай произошел года три назад, уже при внуках. Лиза с Димой привезли двойняшек, Вариных первых внучек, Марусю и Асю, погостить на неделю, пока сами мотались в Питер по каким-то делам. Варвара наготовила на три дня вперед: налепила пельменей, сварила огромную кастрюлю куриного супа с домашней лапшой, запекла в духовке свиную рульку в фольге. В первый же вечер, когда девчонки набегались по квартире и уснули в зале на диване под пледом, а Лиза с мужем еще не уехали, сели ужинать всей семьей. Варвара нарезала рульку крупными ломтями, выложила на блюдо, украсила маринованными огурчиками и зеленым луком, поставила в центр стола. Олег, как обычно, накладывал себе первым, накладывал много и основательно, и пока все остальные чинно брали по куску, он уже доедал свой ломоть, прицеливаясь вилкой к следующему. Варвара под столом ткнула его коленом, без толку. Тогда она сказала вполголоса:

— Олег, умерь аппетит, там девочки еще даже не попробовали. Им нужно мясо, они растущие организмы.

— А я что, не растущий организм? — хмыкнул он, поддевая вилкой сразу два куска и перекладывая их себе в тарелку. — Ты приготовила на всю семью, я часть семьи, имею право.

— Ты уже три куска съел, Олег! — она забылась и перешла на шипящий свистящий шепот, привлекая внимание Лизы, которая смотрела на мамус жалостью. — Остановись, люди же смотрят!

— Пусть смотрят, — громко, на всю кухню, ответил Олег, и в голосе его появились капризные нотки. — Я в своем доме, ем свою еду, которую заработал. Если кому-то не хватает, ты плохо рассчитала норму. Надо было не одну рульку запекать, а две. Математика точная наука, Варвара, два плюс два всегда четыре.

Лиза тогда молча встала, взяла тарелку, положила себе кусок и кусок для Димы, потом настрогала по тоненькому ломтику для девчонок и ушла с этим в зал, кормить детей прямо на диване, чтобы не сидеть с отцом за одним столом. А Варвара осталась на кухне, глядя, как муж доедает четвертый кусок. Она чувствовала себя бессловесным существом при кухонной плите, которое обязано подавать, накладывать и молчать, молчать, молчать, потому что ему, видите ли, вкусно, ему хочется, ему положено.
Ночью она полезла в свой тайник, отломила половинку песочного кольца с орехами и съела его, стоя босиком на холодном линолеуме коридора, глядя в черное окно, за которым мигали огни автозаправки. И думала: двадцать семь лет. Двадцать семь лет она прожила с человеком, который за эти годы ни разу, ни единого раза не спросил: «Варь, а ты ела?»

Сейчас Паше двадцать два, он перебрался в общежитие при автодорожном, приезжает редко. Но когда приезжает, первым делом идет не в зал к отцу, а на кухню. Достает из тайника пирожки с мясом, припрятанные специально для него. Они с матерью понимающе переглядываются и молчат, потому что слова тут лишние. Лиза со своими двойняшками бывает наездами, и каждый раз Варвара готовит отдельный контейнер, который хранит у соседки. Стыдно, ужасно стыдно, но иначе нельзя, иначе Олег сожрет всё подчистую, а потом еще и обидится, что ему мало положили.

Варвара смирилась. Не приняла, не простила, а именно смирилась. Так смиряются с неизлечимой болезнью или с тем, что зима в этом году затяжная и весна придет не раньше мая.
Она не воюет больше, не орет, не плачет, не убегает к маме, как делала пару раз на заре семейной жизни. Она просто ведет хозяйство, как партизанский отряд на вражеской территории. Тайники в морозилке, тайники в кухонных шкафах, тайник в кастрюле на антресолях, тайник у соседки. Она покупает две пачки печенья. Одну кладет на стол, другую прячет. Покупает триста граммов ветчины и сто выкладывает на тарелку к завтраку, двести заворачивает в фольгу и сует в карман старого пальто в прихожей, потому что в холодильник нельзя. В холодильнике Олег проводит ревизию каждые два часа. Она готовит ему отдельно: большую сковороду картошки, большую кастрюлю супа, огромный противень котлет, тонну макарон с тушенкой, чтобы он наедался до отвала и не лез в ее тайники. А себе готовит маленькими порциями, которые съедает украдкой, когда он смотрит футбол или проверяет контрольные. Стоит на кухне у подоконника, быстро, почти не жуя, проглатывает гуляш и запивает чаем.

А когда подруги, всё те же Света с Ирой, звонят и спрашивают, как там ее красавец-математик, она отвечает, растягивая губы в телефонную трубку: «Да всё хорошо, девочки, работа, внуки, огород. Олег помогает». И это почти правда: он действительно помогает — выносит мусор раз в неделю, когда напомнишь, и чинит розетку, когда она заискрит. А то, что он за двадцать семь лет ни разу не поинтересовался, сыта ли она, этого подругам знать не обязательно. Это знает только морозилка, антресоль и банка из-под майонеза, стоящая за кастрюлей с пустым супом, который он сегодня снова освободил от мяса.