Всю дорогу от лагеря до города Алина проспала на заднем сиденье, свернувшись под отцовской ветровкой. Матвей вёл машину плавно, без рывков. Уж слишком измученной дочка выглядела, когда они с Оксаной забирали её из этого «Солнечного берега», который за несколько дней превратил их живую, смешливую девчонку в бледный комок нервов.

Оксана молчала всю дорогу, отвернувшись к окну. Матвей видел, как подрагивают её пальцы на коленях, как она то и дело прикусывает губу, сдерживая то ли слёзы, то ли поток брани, который копился с того самого звонка, когда дочь, захлёбываясь рыданиями, прокричала в трубку: «Мама, забери меня, пожалуйста, я больше не могу, они меня ненавидят!» — и связь оборвалась, потому что телефон у неё выхватили из рук.

Матвей тогда перезвонил немедленно, пробился к старшей вожатой, потом к директору лагеря, и ему казённым голосом объяснили, что произошёл «небольшой межличностный конфликт», что «девочку перевели в другую комнату» и что «ситуация под контролем педагогического состава».

Он поверил — дурак, сам себя потом корил. Поверил, потому что не мог представить, что в детском лагере, куда они отправили дочь по её же просьбе, может твориться такое.

Алина сама уговаривала их два месяца, с того апрельского дня, когда принесла из музыкальной школы рекламный буклет «Солнечного берега» с фотографиями улыбающихся детей и глянцевыми обещаниями творческих мастерских. Она стояла посреди кухни и говорила быстро-быстро, боясь, что её перебьют:

— Пап, там профильная музыкальная смена, педагоги из консерватории, у них рояль в клубе есть. Я себе новых друзей найду, которые тоже музыкой живут, ну пожалуйста, мне тринадцать лет, а я дальше нашего дачного посёлка нигде не была!

Оксана тогда сомневалась, но Матвей убедил:

— Ну что ты её вечно под крылом держишь, девчонка уже взрослая, ей с людьми общаться надо.

Собрали её за неделю — новый чемодан, футболки с нотами, нотные тетради, сборники стихов, плюшевого зайца по имени Ференц, названного в честь Листа. Алина уезжала счастливая, в новых джинсах и дурацкой розовой кепке, разрисованной акриловыми маркерами. Матвей думал, что всё будет хорошо, что их девочка наконец-то найдёт свою стаю.

Первые два дня из лагеря приходили бодрые сообщения: «Мам, тут круто, корпус прямо в соснах, у меня соседки прикольные, одна тоже на скрипке играет. А ещё тут бассейн с подогревом!»

Алина присылала фотографии — улыбающаяся, с незнакомыми девчонками на фоне корпуса, потом видео из столовой, где они дурачатся. Оксана выдыхала, Матвей посмеивался над её мнительностью. А через неделю Алина не позвонила. Скинула короткое «всё ок» и отключилась. Потом и вовсе не вышла на связь. Оксана, промучившись до вечера, сама набрала старшую вожатую, и та бодро отрапортовала, что «Алиночка в полном порядке, просто был насыщенный день, детки легли рано и сразу уснули».

И вдруг телефон зазвонил в половине двенадцатого ночи.

— Мам! — голос Алины срывался на визг. — Они меня… они специально, когда я в душ пошла, свет выключили и дверь держали. Я кричала, стучала, а они ржали, их человек пять там стояло, они кричали, что я стукачка, что меня надо проучить, а потом Алёна телефон к щёлке под дверью подсунула и сирену включила. У меня чуть перепонки не лопнули, а потом они в мою тумбочку кетчуп вылили, прям на ноты Баха…

Тут связь оборвалась.

Оксана побелела лицом, отшвырнула телефон на диван и сказала сквозь зубы:

— Едем прямо сейчас. Я этот лагерь по кирпичику разнесу.

Матвей уже натягивал джинсы и искал ключи.

До лагеря было триста километров, доехали за три с небольшим часа. Матвей давил на газ, Оксана беспрерывно набирала лагерный номер, но трубку никто не брал. В половине четвёртого утра въехали на территорию, проскочили мимо будки спящего охранника, затормозили у административного корпуса. Оксана выскочила из машины и заколотила в дверь кулаками. На пороге возник заспанный дежурный педагог в футболке.

— Где моя дочь? Алина Горелова, шестой отряд, где она?

Дежурный попытался что-то промямлить про ночное время, но Оксана пошла по коридору, заглядывая во все двери, пока не наткнулась на комнату с табличкой «Старший вожатый». Разбудить её обитательницу — высокую девицу лет двадцати пяти, удалось минут через двадцать, и только после того, как Матвей рявкнул, что вызовет полицию и РОНО одновременно.

Алину нашли в пустом холле на первом этаже. Она сидела на подоконнике, закутавшись в одеяло. Волосы висели спутанными патлами, глаза опухли и покраснели, на щеке красовалась свежая царапина, которую дочь попыталась прикрыть ладонью.

— Мам, это я сама, об косяк задела, — быстро сказала Алина, и Оксана, десять лет проработавшая в травмпункте, сразу поняла, что дочь врёт.

Старшая вожатая — Кристина, от которой разило дорогими духами и профнепригодностью — завела шарманку про «конфликт на бытовой почве», про «не поделили очередь в душевую», про «мы провели воспитательную беседу». Матвей слушал минуты три, не перебивая, а потом сказал так, что Кристина осеклась на полуслове:

— Вы мне сейчас будете рассказывать, что они очередь не поделили? А то, что мою дочь закрыли в душевой, выключили свет и орали под дверью — это тоже бытовая почва? А кетчуп в нотах — кулинарный мастер-класс? Вы где были, когда это происходило?

Кристина залилась краской и принялась лепетать про «мы разберёмся», про «зачинщицы будут наказаны». Матвей повернулся к дочери:

— Ты сама-то как хочешь? Останешься или домой?

Алина подняла на него глаза — в них застыло что-то взрослое, горькое, надломленное, — и едва слышно выдохнула:

— Домой. Прямо сейчас.

Они уехали, оставив за спиной сосновый бор, кирпичные корпуса и компанию подростков, которая за две недели умудрилась сотворить с их дочерью то, на что у иных взрослых уходят годы.

Дома Алина проспала до полудня. Матвей взял отгул, Оксана пыталась приготовить любимые дочкины сырники с вишнёвым вареньем, но руки дрожали, и в итоге она просто села за стол и разрыдалась. Матвей присел рядом, обнял за плечи.

— Оксан, ну тихо, прорвёмся. Это же наша Алька, она сильная, мы ей поможем.

— Да что мы придумаем, Матвей? — она подняла мокрое лицо, шмыгнула носом. — Ты её видел? Она мне вчера сказала: «Мам, а может, я просто странная? Может, со мной правда что-то не так, раз меня все ненавидят?

Ты понимаешь, что эти твари с ней сделали? Моя дочь, которая в пять лет по слуху подбирала мелодии, которая ни одного человека в жизни намеренно не обидела, теперь думает, что это её вина!

В половине первого на пороге кухни появилась Алина. Дочь замерла в дверях, глядя на заплаканную мать.

— Мам, ты чего? Из-за меня? Не плачь, я в порядке, правда.

— Конечно, в порядке, — Оксана быстро вытерла лицо. — Садись, сырники готовы.

Алина поковыряла сырник вилкой, отломила крошечный кусочек и отложила.

— Невкусно? — нахмурился Матвей. — Ты же их любишь.

— Вкусно, пап, просто не хочется. Я потом поем, честно.

Она не поела ни потом, ни вечером. Проглотила пару ложек супа и ушла в свою комнату, сославшись на головную боль.

На следующий день поехали на дачу — старый деревянный дом от деда Оксаны, яблоневый сад, качели, которые Матвей сам сколотил, когда Алине было четыре. Дочь всегда любила это место, и Матвей надеялся, что знакомые стены хоть немного приведут её в чувство. Поначалу вроде бы получалось — Алина обошла участок, потрогала качели, даже согласилась помочь матери прополоть грядку. Но тут к забору подошла соседская девочка.

Её звали Карина, четырнадцать лет, они с Алиной дружили каждое дачное лето с самого детства. Вместе купались в пруду, собирали малину, иногда музицировали на два голоса. Увидев Алину, она радостно закричала через забор:

— Алька! Привет! Ты уже вернулась? Ну как лагерь, круто было?

Алина бросила тяпку и начала отступать к крыльцу. Не шла, а именно отступала, не отрывая взгляда от Карины, будто та была ядовитой змеёй. Лицо стало белым, губы задрожали, и прежде чем Карина успела сказать что-то ещё, Алина развернулась и почти бегом скрылась в доме.

Матвей подошёл к забору.

— Дядь Матвей, а чего это с ней? Я что-то не то сказала? Я не хотела, честно.

— Ты ничего такого не сделала, Карин. Просто у Алины в лагере не очень хорошо всё сложилось. Девчонки в отряде травить начали, сговорились. Она сейчас людей боится, даже тех, кого знает. Ты не дави на неё пока, дай ей время.

Карина медленно кивнула, потом выпалила:

— А можно я завтра зайду? Я не буду спрашивать про лагерь. Мы же всё-таки друзья.

— Заходи. Только если она не захочет общаться, не обижайся. Просто будь рядом.

Вечером они с Оксаной сидели на террасе. Алина так и не вышла из комнаты; Оксана ходила к ней дважды с бутербродом и молоком, но дочь отказывалась и отворачивалась к стенке.

— Знаешь, что меня бесит? — Оксана нарушила молчание. — Что эти дряни сейчас сидят в лагере, поют песни у костра и считают себя королевами. И им ничего не будет. Ну проведут беседу, позвонят родителям — и что? Родители скажут «наша дочь — ангел», и всё. А наша дочь по ночам просыпается с криком. Ты слышал сегодня? В три часа ночи закричала. Я вбежала, а она сидит на кровати и не узнаёт меня. Я её трясу, зову: «Аля, это мама», — а она смотрит сквозь меня. Минуты две так сидела, пока очнулась. И я ничего не могу сделать, понимаешь? Ничего.

— Мы что-нибудь придумаем, Оксан. Я завтра начну обзванивать, найду специалиста. Если к психологу не захочет, пусть сюда приедет, заплатим сколько угодно. И в лагерь ещё позвоню, с директором лично поговорю.

— Да плевать мне на лагерь! — Оксана вскинулась. — Мне дочь нужно вернуть! Ту Алину, которая смеялась и пела за завтраком, и спорила со мной, почему нельзя красить волосы в синий. Я хочу, чтобы она снова была собой, а не этим испуганным зверьком!

— Оксан, у неё есть мы, у неё есть Карина. Ты слышала, что соседская девчонка сказала? Завтра придёт просто рядом посидеть. Это правильный путь — не давить, а дать понять, что она не одна.

Оксана вздохнула и невесело усмехнулась:

— А помнишь, как она радовалась, когда мы её собирали? «Наконец-то у меня будет настоящая летняя жизнь, а не вечные гаммы и этюды». Я тогда подумала — слава Богу, взрослеет. А вышло вон как.

— Оксан, перестань. Ты себя не вини. Мы не могли предвидеть, что там окажется стая малолетних гиен. Это не наша вина и не её. Это их вина. Сейчас главное — Алина. Давай дадим ей время и будем рядом.

Наутро Матвей уехал в город искать психолога. Оксана осталась на даче с дочерью. Алина сидела в беседке, закутавшись в плед, с книжкой, которую не читала, а просто держала открытой, глядя в сад. Оксана присела рядом, помолчала, потом спросила осторожно:

— Аль, а что ты сейчас чувствуешь? Можешь сказать словами?

Алина долго молчала, потом заговорила тихо, не глядя на мать:

— Я чувствую себя грязной. Будто меня в грязь окунули, и я до сих пор отмыться не могу. Я головой понимаю, что они просто дуры, что это не из-за меня. Но всё равно кажется, что они видят во мне что-то такое, из-за чего можно травить. А ещё я боюсь, что это повторится. В музыкальной школе, в классе — кто-нибудь решит, что я странная, и всё завертится по новой. Я ночью просыпаюсь и прокручиваю в голове каждую минуту, каждое их слово, и думаю — почему они меня выбрали? Что я сделала не так?

— Солнышко моё, — Оксана приобняла дочь, и Алина не отстранилась, прижалась к матери, — они тебя выбрали не потому, что с тобой что-то не так. А потому, что с ними не так. Им нужна была жертва, любая, всё равно кто. Это как ураган, он не выбирает, чей дом разрушить. Но из этого не следует, что дом был плохой.

Алина всхлипнула:

— Я так хотела друзей, мам. Я думала, там будут такие, с которыми можно поговорить о музыке, а не о сериалах. А они оказались хуже, чем в школе. В школе меня просто не замечают, а эти…

— Слушай меня. То, что эти конкретные девочки оказались такими, не значит, что все вокруг такие. Посмотри на Карину. Она вчера прибежала, волнуется, хочет помочь. Вы с ней дружите не первый год, и она ни разу не дала повода сомневаться. Просто сейчас ты напугана, и тебе кажется, что враги повсюду. Но это не так. Врагов мало, просто они очень громко орут.

У калитки звякнул колокольчик. Карина стояла с пакетом в руках и неуверенно переминалась. Оксана махнула ей рукой.

— Я тут черешни принесла, — Карина подошла к беседке и вытащила из пакета ещё и пачку печенья. — Аль, я знаю, ты сейчас не хочешь разговаривать, и я не буду мучить, честно. Но давай просто посидим, поедим, я расскажу, что у нас в доме культуры творится. Ангелина Романовна поругалась с директором из-за репертуара и теперь ставит с младшей группой рок-н-ролл — шестилетки орут «Jailhouse Rock», я вчера чуть не описалась от смеха!

Карина тараторила без остановки, не давая Алине уйти в себя, и постепенно что-то в лице Алины начало меняться. Ушла застывшая маска напряжения, и даже уголки губ дрогнули, когда Карина принялась в лицах изображать младшегруппников.

— Они в кожаных косухах на три размера больше, и саксофонист Петя Семёнов, семь лет, выходит на сцену и орёт: «Ю э нотхин бат э хаунд дог» — весь зал лёг, даже директор смеялся!

Алина не засмеялась, но улыбнулась. Эта улыбка, слабая, почти незаметная, показалась Оксане дороже всего на свете.

— Ладно, уговорила, — тихо сказала Алина и потянулась за черешней. — Рассказывай дальше. Только не ори так.

— Ой, да ладно тебе, — фыркнула Карина и плюхнулась на лавку. — Ты просто завидуешь моему мощному вокалу. Ангелина сказала, что через год меня можно выпускать на областной конкурс с сольным номером.

Они проболтали почти час. Карина трещала без умолку, а Алина слушала, иногда вставляла короткие реплики, один раз даже фыркнула. Оксана тихонько вышла из беседки и уже с кухни услышала смех дочери.

К вечеру вернулся Матвей с номером телефона: «Ирина Сергеевна, детский и подростковый психолог, специализируется на травмах после буллинга, принимает на дому». Нашёл через бывшего однокурсника, чья дочь прошла через похожую историю в спортивной секции. Однокурсник сказал коротко и весомо: «Она её буквально с того света вытащила».

Оксана молча кивнула и убрала бумажку в карман. Решили не торопиться — дать Алине ещё пару дней отойти, а потом аккуратно предложить встречу, не как обязаловку, а как возможность выговориться человеку, который умеет слушать.

На следующий день Алина сама вышла к завтраку, в чистой футболке, с расчёсанными волосами. Съела почти целую тарелку овсянки, которую терпеть не могла с детства, и это было хорошим знаком. А когда они с матерью мыли посуду, вдруг сказала, глядя в окно:

— Мам, а Каринка завтра придёт? Она обещала принести диск с записью их хора, хочет, чтобы я послушала.

— Думаю, придёт. Она девчонка ответственная.

— Это хорошо. — Алина помолчала. — Я, наверное, хочу попробовать снова играть. Там, в лагере, они испортили мои ноты, и я думала, что больше никогда не захочу к ним прикасаться. А сегодня ночью проснулась и поняла, что помню ту партиту Баха наизусть. От начала и до конца. Закрыла глаза и проиграла мысленно — каждую ноту, каждую паузу. Они думали, что кетчупом можно убить музыку. — Она вдруг усмехнулась. — А музыку нельзя убить. Она у меня в голове, и её оттуда не достать.

Оксана слушала и чувствовала, как к глазам подступают слёзы гордости. Вот же она, их Алинка — побитая, напуганная, но не сломленная.

Вечером сидели на террасе вчетвером. Карина осталась на ужин и с аппетитом уплетала котлеты, попутно описывая последние новости из дома культуры. Алина молчала, но в этом молчании больше не было страха.

— Аль, я тут подумала, — Карина вдруг оторвалась от котлеты и хитро прищурилась, — у нас через месяц отчётный концерт, и мне нужна аккомпаниаторша. Штатная пианистка в отпуске, а под фонограмму петь — прошлый век. Сыграешь мне «Аве Мария» Шуберта? Помнишь, мы её два года назад пробовали? У меня с тех пор диапазон расширился, я верхний ля беру без проблем, должно мощно получиться.

Алина подняла глаза, и в них вспыхнул живой, острый интерес.

— Шуберта? На отчётном? Там зал человек на двести, а я на публику не выходила.

— Ну так самое время выйти. Или предлагаешь мне под баян петь?

Алина фыркнула.

— Ладно. Но если я облажаюсь, сама будешь виновата. И Ангелине скажешь, что это была твоя идея.

— Договорились! — Карина хлопнула ладонью по столу. — Завтра идём в клуб, там рояль новый настроили. Клянусь, он звучит как божественное откровение, ты влюбишься с первой ноты.

Матвей поймал взгляд Оксаны и чуть заметно ей подмигнул, и в этом подмигивании было обещание, что всё получится.