Лариса лежала на диване свернувшись калачиком. Мысли в голове ворочались тяжёлые, как неподъёмные камни. Всё, что ещё вчера казалось простым и понятным, сегодня рассыпалось в прах.

Ещё пару месяцев назад она сама, собственным языком, затеяла этот разговор. Сама сказала мужу, что устала, что больше так не может, что никакого драйва в их семейной жизни нет и в помине. Что каждый день похож на предыдущий, как две капли воды. Проснулись, позавтракали, он ушёл на работу, она с Алёшкой, вечером ужин, телевизор, сон. И так по кругу, по кругу, по кругу, без конца и без края. Лариса тогда говорила, что, наверное, любви между ними больше нет. А раз так, то единственный выход из этого болота развод.

Сказать-то сказала, а сама, если честно, хотела мужа просто напугать. Ну как это — развестись? Лариса жизни без мужа не представляла. Нет, это она так, пар выпустила. Хотела, чтобы Дима встряхнулся, чтобы заметил, как ей плохо, чтобы хоть что-то изменилось. Может, цветы там без повода, может, сходили бы куда-нибудь вместе, в ресторан или хотя бы в кино, а не только к его маме по воскресеньям.

Дима тогда выслушал её, побледнел, и попросил подумать ещё раз. Сказал, что не хочет развода, что любит её и сына, что постарается всё исправить.

А Лариса презрительно фыркнула. Ну, что тут исправлять? Скучно ей с ним! Тоска зелёная. Хочется чего-то яркого, как в кино, чтобы сердце ёкало, чтобы мурашки бежали по коже, как в первые дни знакомства. А тут кастрюли, стирка, утренник в детском саду, опять стирка. И так до бесконечности.

Прошло с того разговора два месяца.
Дима сначала ходил как в воду опущенный, потом вроде успокоился, но стал какой-то отстранённый. Домой возвращался вовремя, даже немного раньше, помогал с ребёнком, но разговаривал мало. Лариса на это внимания особо не обращала. Думала, переживает, прикидывает, как исправиться. Пусть помучается, пусть поймёт, что её теряет. Глядишь, и оценит.

И вот, как гром среди ясного неба, Дима за ужином сказал, что согласен на развод.

У Ларисы вилка из рук выпала. Она думала, что ослышалась. Казалось, что пол уходит из-под ног. Она смотрела на мужа, а он сидел перед ней, такой спокойный, даже умиротворённый, и аккуратно нарезал котлету на мелкие кусочки, чтобы Алёшке положить. И голос у него был ровный, без надрыва.

— Ты же сам не хотел, — пролепетала Лариса. — Ты же просил подумать.

— Я подумал, — ответил Дима. — Ты была права. Так жить нельзя. Ни тебе, ни мне. Если нет любви, лучше отпустить друг друга.

Лариса тогда чуть не закричала, что она, может, погорячилась. Но гордость не позволила. Только спросила, с чего вдруг он передумал и так быстро созрел. Дима посмотрел на неё внимательно и сказал, что за два месяца многое можно понять. И что так будет лучше для всех. А в конце добавил, что готов обсудить условия развода и не хочет делить с ней квартиру. Заберет только машину и дачу. Будет помогать с Алёшкой, как и прежде.

И вот тогда-то Ларису будто ледяной водой окатило. Она ни дня не работала за все четыре года брака. Привыкла ни в чём себе не отказывать. А тут вдруг такое спокойное великодушие — не делить квартиру. Звучит-то красиво, а на деле как? Она останется в квартире, но коммуналку-то платить надо. А денег у неё своих нет и не было.

Лариса долго ворочалась без сна. Ей казалось, что Дима рядом, но в то же время бесконечно далёк. Она прислушивалась к его дыханию, к тому, как он тихонько похрапывает во сне, и злилась на него. Как он может спать после такого разговора? Как он может вообще о разводе спокойно говорить, будто о погоде?

А утром всё тайное стало явным. Лариса не собиралась ничего выведывать, но так получилось, что заскочила к свекрови за соленьями, о которых та сама напомнила по телефону. Свекровь, Зинаида Фёдоровна, жила в соседнем дворе, и Лариса считала её почти родным человеком. Та всегда к ней тепло относилась, можно сказать, как к дочери. Всегда с банками варенья, с советами. И с Алёшкой сидела в любое время, стоило только позвонить.

И вот, поднимаясь к свекрови без предупреждения, Лариса и подумать не могла, что попадёт на семейный совет. Дверь была приоткрыта, из кухни раздавались голоса. Лариса уж было хотела постучать, но услышала своё имя и замерла.

— …Лариса сама не знает, чего хочет, — говорила Зинаида Фёдоровна. — А ты, Дима, не спеши. Присмотрись к Оленьке. Девочка скромная, работящая, не то что некоторые. Она и с ребёнком общий язык найдёт, я тебе говорю. Мы с её матерью ещё когда в институте учились, и так мечтали породниться. А тут, гляди-ка, судьба сама карты в руки даёт.

Лариса похолодела. Она прижалась к стене и боялась дышать.

— Мам, ты же понимаешь, я пока не готов, — отвечал Дима. — Мы с Ольгой всего ничего знакомы. Неделю всего. Что я о ней знаю?

— А что тебе о ней знать надо? — не унималась свекровь. — Она врач, зарплата хорошая, своя квартира, разведена. Идеальный вариант. А Лариса твоя тебя не любит. Ей скучно, понимаешь ли!

Лариса не выдержала и распахнула дверь. На неё уставились две пары удивлённых глаз. Свекровь всплеснула руками, засуетилась, но было поздно.

— Это что же вы за смотрины устраиваете? — с порога закричала Лариса. — Это что за Оленька такая? Ты что, Дима, пока мы ещё в законном браке, уже с девицами встречаешься?

Дима не стал отпираться. Сказал, что ничего у него с Ольгой нет, просто познакомились, поговорили. Но мама настаивает, чтобы он присмотрелся, раз уж жена развода захотела. И что в этом такого, если он свободен?

— Свободен? — зашипела Лариса. — У тебя жена и маленький ребёнок! А ты по свиданиям шастаешь?

— Ты сама развод попросила, если помнишь, — спокойно ответил Дима. — Я тебя не гнал. Ты сказала, что нет любви и что хочешь развестись. Я просил подумать. Думал два месяца и решил, что ты права. А Ольга тут ни при чём.

Тут вмешалась свекровь и добила окончательно:

— Ларочка, ну что ты шумишь? Раз он тебе не нужен, какое тебе вообще дело до его судьбы? Не хочешь жить с человеком, так не живи. Но не мешай ему строить новую жизнь. Или ты, как собака на сене? Сама не ест и другим не даёт?

Лариса так и застыла с открытым ртом. Она не могла поверить, что слышит эти слова от женщины, которую считала второй матерью. А та, снова ласково улыбаясь, предложила ей чаю с пирогом, будто ничего особенного не случилось. От этого стало ещё отвратительнее.

— Да пошли вы все! — взвизгнула Лариса, сжимая кулаки. — Сговорились за моей спиной, как крысы! И ты, мамочка дорогая, хороша! Я к ней со всей душой, а она мне в спину ножом! Сваха хренова!

— Не смей так со мной разговаривать! — поднялась со стула Зинаида Фёдоровна, и лицо её пошло красными пятнами. — Я для сына счастья хочу! А ты ему всю плешь проела своими капризами! То скучно ей, то драйва нет! Драйва ей подавай! Сидишь на всём готовеньком, как клуша на насесте, а туда же — развлекаться ей надо!

— Ах, я клуша?! — заорала Лариса. — Да я за вашим сыночкой как прислуга бегаю! Всё на мне держится! Дом, ребёнок, готовка, уборка! А он хоть раз спасибо сказал? Хоть раз цветы принёс просто так?

— А за что тебе цветы, милочка? — свекровь упёрла руки в бока и смерила невестку уничтожающим взглядом. — За то, что ты ему каждый день мозг выносишь? За то, что он у тебя то не такой, то не сякой? Он, между прочим, пашет как проклятый, чтобы ты могла дома сидеть и ногти красить!

— Я ногти не крашу! Я с ребёнком сижу! Это тоже работа, если вы не знали!

— Работа! — фыркнула Зинаида Фёдоровна. — Ты попробуй пойди поработай по-настоящему, а не языком молоть! Посмотрю я на тебя, как ты за месяц устанешь! А то привыкла на всё готовое, всё на блюдечке!

— Мам, хватит, — попытался вставить Дима, но его никто не слушал.

— Нет, пусть она договорит! — Лариса ткнула пальцем в сторону свекрови. — Пусть выложит всё, что обо мне думает, раз уж начала! Вы, Зинаида Фёдоровна, мать года, блин! Пока я вам во всём поддакивала, вы меня с дочкой сравнивали! А как только запахло разводом, так сразу Оленьку подыскали! Быстро вы переобулись!

— А что мне тебя защищать? Ты сама от моего сына отказалась! Сама его выгнала! Что ж мне теперь, на колени перед тобой встать и умолять, чтобы ты его обратно приняла? Не дождёшься!

— Да я его не выгоняла! Я просто сказала, что подумать надо!

— Ну и думай! — свекровь махнула рукой. — А Дима подумал и решил, что ему такая жена не нужна! И я с ним полностью согласна! Хватит ему страдать с тобой! Хватит!

— Страдать?! — Лариса расхохоталась истерично. — Да это я с ним страдаю! Он же как бревно! Слова лишнего не скажет! Приходит с работы, завалится на диван и в телевизор уставится! А я должна вокруг него плясать и радоваться, что он вообще домой пришёл!

— А тебе лишь бы плясали вокруг тебя! — парировала свекровь. — Ты эгоистка, Лариса! Всегда ею была! Только о себе и думаешь! А мой сын тебе не клоун, чтобы тебя развлекать! Не нравится, так катись на все четыре стороны!

— И покачусь! — заорала Лариса, хватая свою сумку. — Прямо сейчас и покачусь! Но вы ещё пожалеете! Оба пожалеете! Я вам устрою сладкую жизнь, мало не покажется!

— Угрожаешь? — Дима наконец повысил голос. — Ты совсем уже с катушек слетела?

— А ты на свою мамочку так ори! — огрызнулась она. — Она тебе уже новую бабу нашла, а ты и рад! Кобель ты, вот ты кто!

Дима побледнел. Глаза его сузились, и Лариса увидела в них настоящую злость. Он сделал шаг к ней и сказал так тихо, что у неё мурашки по спине побежали:

— Я кобель? Я? Я тебя на руках носил четыре года. Я терпел твои истерики, твои упрёки, твоё вечное недовольство. Я к ребенку вставал по ночам, потому что ты говорила, что устала. Я работал без выходных, чтобы ты ни в чём не нуждалась. А теперь я кобель? За то, что после твоего же заявления о разводе согласился познакомиться с женщиной, которую моя мать предложила? Ты сама меня выкинула из своей жизни, а теперь обвиняешь?

— Я не выкидывала!

— Выкидывала! Ещё как! Ты каждый день мне напоминала, какой я никчёмный, скучный, неинтересный! Ты говорила, что жалеешь, что вышла за меня! Что лучше бы осталась одна! Так будь одна! Я тебе больше не мешаю!

— Да как ты смеешь! — взвизгнула Лариса, и её лицо перекосилось от злости. — Ты мне клялся в верности! Ты говорил, что любишь! А сам при первой возможности побежал к какой-то шл.юхе!

— Не смей её так называть! — рявкнул Дима, и его голос эхом разнёсся по маленькой кухне. — Она приличная женщина! И она, в отличие от тебя, умеет слушать! Умеет говорить «спасибо»! Умеет ценить то, что для неё делают!

— Ах, она уже и слушать умеет! — Лариса закатила глаза и скривила губы в презрительной усмешке. — И что же она там выслушивает? Что ты ей на ушко шепчешь, пока жена с ребёнком дома сидит?

— Ты мне не жена уже! — отрезал Дима. — Ты сама всё разрушила! Я подам на развод, и мы разойдёмся цивилизованно, без твоих истерик!

— Цивилизованно?! — Лариса подлетела к нему и ткнула пальцем в грудь. — Ты мне всю жизнь сломал, а теперь цивилизованно? Дудки! Я тебе такой развод устрою, век помнить будешь! Я знаю, какие ты бабки зарабатываешь! Я всё до копейки с тебя стрясу!

— Попробуй! — Дима схватил её за запястье и отвёл её руку от своей груди. — Только учти, я тоже не лыком шит. Я найму адвоката, и мы посмотрим, кто кого обдерёт.

— Ты мне угрожаешь? — прошипела Лариса, вырывая руку.

— Нет, я ставлю тебя в известность. Ты сама захотела развода, ты его получишь. Но без скандалов. Иначе я передумаю насчет квартиры. Поняла?

— Ах ты сво.лочь! — Лариса замахнулась, чтобы влепить ему пощёчину, но Дима перехватил её руку и крепко сжал.

— Не смей, — сказал он сквозь зубы. — Не смей поднимать на меня руку. Я тебе не боксёрская груша.

— Отпусти! — завизжала она. — Отпусти меня, урод!

— С удовольствием, — он разжал пальцы и отступил. — Всё, Лариса. Разговор окончен.

— Куда ты уйдёшь?! — она уже ревела в голос, слёзы текли по щекам, размазывая тушь. — К своей Оленьке? Да она тебя через месяц вышвырнет! Посмотрим, как ты запоешь, когда она тебя бросит!

— Лучше пусть вышвырнет, чем я всю жизнь буду слушать твои упрёки. Лучше быть одному, чем с тобой.

Эти слова ударили больнее любой пощёчины. Лариса замерла, открыв рот. Ей стало по-настоящему страшно. Она посмотрела на мужа, на его решительное лицо, на сжатые челюсти, на холод в глазах. И поняла: это не шутки. Он действительно уходит.

— Дима, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Дима, не надо. Я не хочу разводиться.

— Поздно, — покачал он головой. — Ты сама всё решила.

— Я передумала! Я была неправа! Прости меня! — Лариса кинулась к нему, схватила за рукав, попыталась прижаться, но он мягко отстранил её.

— Нет, Лариса. Я устал от твоих качелей. То развод, то не развод. То люблю, то ненавижу. Я больше так не могу. Мне нужно время подумать, но я склоняюсь к тому, что развод неизбежен.

— Ты просто хочешь к ней! — снова вспыхнула она. — Ты уже всё решил! Ты меня предал!

— Я никого не предавал, — устало ответил Дима. — Но да, с Ольгой мне спокойно. Она не кричит на меня, не унижает, не требует невозможного. Может, это и есть то, что мне нужно.

— Она притворяется! — Лариса снова перешла на крик. — Все сначала такие милые, а потом покажут своё истинное лицо! Ты ещё вспомнишь меня! Вспомнишь, как я тебе котлеты жарила, как носки стирала, как с сыном сидела!

— А ты вспомнишь, как я тебе всё оплачивал, — горько усмехнулся Дима. — Мы квиты.

Он развернулся и пошёл к выходу. Лариса бросилась за ним, но споткнулась о порог и едва не упала. Свекровь, всё это время молча стоявшая у окна, покачала головой.

— Не позорься, Лариса. Отпусти его. Всё равно он уже не твой.

— Заткнись! — заорала Лариса, оборачиваясь. — Заткнись, старая сводница! Это ты всё подстроила! Ты! Ты всегда меня ненавидела, просто притворялась добренькой!

— Я тебя не ненавидела, — спокойно ответила Зинаида Фёдоровна. — Я пыталась тебя полюбить ради сына. Но ты сделала всё, чтобы это стало невозможным. Ты его живьём ела. А я должна была смотреть и молчать?

— Да пошла ты! — орала Лариса выскакивая из квартиры свекрови. — Пошли вы все! Вместе со своей Оленькой!

Лариса бежала, не видя ничего перед собой и тяжело дыша. Грудь ходила ходуном..

А дома плакал Алёшка, который проснулся и не обнаружил маму.

— Чёрт! — выругалась она и побежала к сыну.

Мальчик сидел в кроватке и испуганно смотрел на мать.

— Мама, а где папа? — спросил он, шмыгая носом.

— Папа ушёл, — отрывисто бросила Лариса, беря сына на руки. — Но он вернётся. Обязательно вернётся.

Она укачивала малыша, прижимая к груди, а сама смотрела в тёмное окно и думала о том, как всё стремительно покатилось под откос. Она ведь не хотела ничего такого. Ну, поворчала пару раз, ну, сказала, что скучно. С кем не бывает? А они сразу развод, Ольгу эту притащили, свекровь вон как запела. Нет, всё это было нечестно. Нечестно по отношению к ней!

Ночевать Дима не пришел. Лариса сидела на кухне до рассвета, вздрагивая от каждого шороха на лестничной клетке. Она писала ему сообщения, но они оставались непрочитанными. Звонила — гудок за гудком, и тишина. Потом он и вовсе отключил телефон.

Утром Лариса, не выдержав, позвонила свекрови.

— Где он? — без предисловий спросила она.

— У меня, — ледяным тоном ответила Зинаида Фёдоровна. — Не беспокойся, он в порядке. И Оля приехала, мы все вместе завтракаем.

— Что?! — Лариса сжала телефон. — Она тоже у тебя? И ты спокойно мне об этом говоришь?

— А что мне скрывать? Ты сама его выгнала. Теперь он с ней. И правильно делает.

— Ты змея! — закричала Лариса. — Ты самая настоящая змея! Я всё ему расскажу! Я расскажу, как ты меня всегда ненавидела!

— Рассказывай, — усмехнулась свекровь. — Он и так всё знает. И знаешь, что он тебе передаёт? Он просит, чтобы ты не искала с ним встреч. Заявление на развод он подаст на этой неделе. А вещи заберёт, когда тебя не будет дома. И да, квартиру пока оставим тебе, но с одним условием.

— Каким ещё условием? — прошептала Лариса.

— Ты не будешь приводить туда мужиков. И не будешь устраивать скандалы. Иначе мы заберём Алёшку к себе.

— Вы не имеете права! — заорала Лариса. — Он мой сын!

— Он и Димин сын тоже, — отрезала свекровь. — Так что уймись. И прекрати нам названивать. Дай моему сыну спокойно жить.

В трубке коротко запищало,свекровь бросила трубку. Лариса отшвырнула телефон на диван и разрыдалась. Она плакала навзрыд, по-детски, закрывая лицо руками. Впервые она почувствовала себя настолько беспомощной и униженной.

А потом вдруг пришла злость. Жгучая, всепоглощающая, способная испепелить всё вокруг. Лариса вскочила, вытерла слёзы и начала собираться. Она поедет к свекрови прямо сейчас. И устроит им всем такое, что они ещё долго будут её вспоминать.

Она накинула пальто, схватила ключи и выскочила из квартиры. На улице светало. Холодный ветер хлестал по лицу, но Лариса не замечала. Она почти бежала через двор, не разбирая дороги, повторяя про себя обидные слова, которые скажет в лицо и мужу, и его мамаше, и этой выскочке Оленьке.

Но у подъезда свекрови её ждал сюрприз. У дверей стоял Дима. Один. Он курил и смотрел куда-то вдаль.

— Ты? — Лариса остановилась как вкопанная. — Ты здесь?

— А ты зачем припёрлась? — спросил он, не глядя на неё.

— Я к тебе. Поговорить.

— Мы уже всё сказали друг другу. Разговор окончен.

— Нет, не окончен! — Лариса шагнула к нему, вцепилась в рукав его куртки. — Ты не можешь вот так всё бросить! У нас сын! Ты хоть о нём подумай!

— Я о нём только и думаю, — глухо ответил Дима. — Поэтому и не хочу, чтобы он рос в атмосфере постоянных скандалов. Лучше уж пусть живёт с тобой, а я буду приезжать. Или будет жить с нами, если захочешь.

— С нами? С тобой и твоей шва.лью? Ни за что!

— Не смей, — снова повысил голос Дима. — Я не позволю тебе оскорблять её. Она не сделала тебе ничего плохого.

— Она увела у меня мужа! — взвизгнула Лариса. — Это по-твоему ничего?!

— Ты сама меня оттолкнула! — он наконец повернулся к ней, и глаза его сверкнули. — Сто раз повторяю! Ты первая заговорила о разводе! Ты мне каждый день говорила, что я тебе не нужен! Ну так получай то, что сама просила!

— Я не это имела в виду!

— А что? Что ты имела в виду, Лариса? Объясни мне, тупому, что ты имела в виду?

— Я хотела, чтобы ты изменился! Чтобы стал внимательнее, ласковее! Чтобы мы снова были как раньше!

— Я не умею быть другим! — прокричал он ей в лицо. — Я такой, какой есть! И если тебе это не подходит, не смей обвинять меня в том, что я нашёл утешение в другом месте!

— Утешение?! — она расхохоталась, но смех вышел истеричным. — Ты называешь эту бабу утешением? Да она же разведёнка, которой лишь бы мужика заарканить! Она тебя обманет, вот увидишь!

— Она разведена, но не по своей вине, — холодно ответил Дима. — И она никогда не позволяла себе того, что позволяешь ты. Она уважает меня. А ты нет.

— Я тебя уважаю!

— Нет. Ты меня презираешь. Я это чувствую каждый день. Каждый, блин, день! Я для тебя не мужик, а кошелёк. И ты никогда не считалась со мной. Ни разу за четыре года не спросила, чего хочу я.

— А чего ты хочешь? — всхлипнула она.

— Я хотел, чтобы ты меня любила, — просто ответил он, и в его голосе прозвучала такая тоска, что у Ларисы снова защипало в носу. — Но ты не любишь. Ты боишься остаться без денег. Вот и вся твоя любовь.

— Это неправда!

— Правда. И ты сама это знаешь. Ты испугалась, что после развода тебе придётся самой крутиться. А с Ольгой мне будет спокойно. С ней я не чувствую себя ничтожеством.

— Я не считаю тебя ничтожеством, — прошептала она.

— Считаешь. Ты каждый день мне это показываешь. Ты даже не замечаешь, что я жив, пока я не приношу зарплату.

Лариса хотела возразить, но слова застревали в горле. Она стояла перед ним, растрёпанная, заплаканная, и не могла ничего сказать. А он смотрел на неё с жалостью, и от этого становилось ещё хуже.

— Возвращайся домой, Лариса, — тихо сказал он. — Не мучай себя и меня. Я всё решил. Я подаю на развод.

— А Алёшка? — пролепетала она.

— Алёшке я буду помогать. Как и обещал. Но жить с тобой я больше не буду. Прости.

Он развернулся и пошёл к подъезду. Лариса бросилась за ним, но споткнулась и упала на асфальт. Колено пронзила острая боль, ладони ободрала о мелкий гравий. Дима обернулся, сделал шаг назад, но не подошёл.

— Встань, — сказал он.

— Помоги мне, — прошептала она, не поднимая головы.

— Ты сама встанешь. Ты сильная.

— Я не сильная. Я слабая. Я без тебя пропаду.

— Не пропадёшь. Ты найдёшь выход.

— Да что ты знаешь! — она подняла голову и посмотрела на него сквозь слёзы. — Ты не знаешь, как мне страшно!

— Страшно? — он усмехнулся, но как-то невесело. — А мне, по-твоему, не страшно было, когда ты каждый день твердила, что я тебя недостоин? Когда я не знал, что меня ждёт дома — скандал или молчание? Вот это страшно, Лариса. А быть одному — это свобода. Свобода от твоих истерик.

— Ты пожалеешь, — прошептала она.

— Может быть. Но это будет моё решение.

Он вошёл в подъезд, не оглянувшись. Лариса осталась сидеть на холодном асфальте, обхватив себя руками. Она смотрела на закрывшуюся дверь и не могла поверить, что всё кончено.

Через несколько минут дверь снова открылась, и из подъезда вышла Зинаида Фёдоровна. Она укуталась в платок и, увидев невестку на земле, покачала головой.

— Чего ты на земле сидишь? Иди домой, не позорься.

— Ненавижу тебя, — прошептала Лариса.

— Это я уже поняла. Но мне всё равно. Лишь бы сын был счастлив.

— Он не будет с ней счастлив. Это я тебе обещаю.

— Может, не будет. Но с тобой он точно счастлив не был. Так что не тебе судить.

Свекровь развернулась и ушла обратно в подъезд. Лариса осталась одна.

Потом она пошла домой. Кое-как обработала разбитые ладони, свалилась на диван и свернулась калачиком.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, как жить без Димы, без его зарплаты, без его заботы. Он, конечно, обещал помогать с ребёнком, но ведь это совсем не то. Она останется одна. Совсем одна, с маленьким сыном на руках, без работы, без денег, без поддержки.

А Дима уйдёт к Ольге. Будет с ней счастлив, будет дарить ей цветы, водить в рестораны. Они будут вместе спать, вместе завтракать, вместе строить планы. А она, Лариса, будет сидеть в этой квартире и завидовать.

И тут она подумала: а ведь могло быть иначе. Если бы она не пилила его, не упрекала, не твердила о разводе. Если бы просто обняла и сказала: «Спасибо, что ты есть». Может, тогда всё было бы по-другому.

Но было уже поздно. Она сама всё разрушила. Сама вырыла себе яму. Сама оказалась собакой на сене, которая не может ни сохранить своё, ни отдать чужому.

Лариса закрыла лицо руками и заплакала. Плакала не от злости, а от осознания своей глупости. Плакала, потому что потеряла человека, которого, оказывается, любила. Плакала, потому что поняла, как сильно виновата перед ним.

А за окном занимался новый день, холодный и серый. И в этом новом дне не было места её прежней жизни. Той, где всё было просто и понятно. Той, где у неё был муж, семья и уверенность в завтрашнем дне.

Теперь ничего этого не осталось. Только горькое, разъедающее душу чувство, что всё могло быть иначе.

Если бы она не была такой дурой.