Иван Иванович был в бешенстве. Его прислали в Ключевку наводить порядок после военных лет оккупации, восстанавливать сельское хозяйство путем назначения правильного председателя и корректировки его действий. Председателя нужно было выбрать из бывших фронтовиков. Иван Иванович уже присматривался к Александру, молодому крепкому парню, только что вернувшемуся в деревню. Решил подождать, пока бывший фронтовик придет в себя, оклемается после известия о гибели жены.
Ивану Ивановичу казалось, что таким председателем будет легко управлять, то есть направлять. А тут такой прецедент!

Еще ранним утром особист потирал ладони и от удовольствия собираясь доложить в город, как под его чутким руководством был задержан бывший полицай. Тут главное правильно сформулировать, написать докладную так, чтобы стало ясно, что полицай задержан только благодаря ему. Но эти жители Ключевки просто неуправляемые! Они пришли в такую ярость, что политработнику с крыльца правления спуститься было страшно. Он, конечно, пытался, перекрикивал сельчан, грозил уголовной ответственностью за самоуправство. Они будто его не слышали.

Еще явилась эта дочка полицая, с каменным лицом. Ивану Ивановичу показалось, что именно она переломила ситуацию. После ее обличающих слов жители уверовали в свою правоту. Если до появления женщины по имени Антонина они были очень злые, но как-то не решались довести начатое до конца и выбить чурбан из-под ног полиция, то с ее приходом это произошло почти мгновенно.
Плохо было еще и то, что завершающую точку в этом вопиющем случае самосуда поставил именно Александр, тот, кого Иван Иванович собирался назначить председателем колхоза.

Когда все произошло и бывший полицай по имени Матвей задергал ногами, Иван Иванович почувствовал свою беспомощность и дикую злость. Злился на деревенских, на потерявшего жену молодого фронтовика, но больше всех почему-то на женщину по имени Антонина. Если бы она не явилась, вполне вероятно, колхозники послушались бы его, и не решились довести самосуд до конца.

Самое интересное, что эта Антонина — родная дочь повешенного полицая. Зачем она вообще пришла, зачем подтолкнула жителей на решительные действия? Вывод пришел сам собой. Женщина сочувствовала немецкой власти и, скорее всего, помогала своему отцу полицаю во время оккупации. Матвей Григорьевич мог рассказать это во время допросов, поэтому Антонина поспешила от него избавиться!

Иван Иванович решил немедленно доложить об этом в город. Он и так уже опростоволосился, не смог остановить самосуд. Но, хотя бы, выявит скрытую пособницу. Мужчина не рассчитывал задерживаться в Ключевке. Ему не нравилось, что его направили восстанавливать колхоз. Он житель городской, и в Ключевке ему не место. А для того, чтобы вернуться в город, надо доказать свою незаменимость, прозорливость, способность выявить скрытых врагов народа. Женщина по имени Антонина идеально подходила на эту роль. Выросшая в семье кулака, впоследствии добровольно вызвавшегося служить немцам, эта женщина не может любить советскую власть.
Нужно немедленно доложить, немедленно! А еще решать вопрос с председателем. Понятное дело, что Александр после содеянного не может им быть. Он будет арестован в самое ближайшее время. Парню придется ответить и за самосуд, и за то, что ослушался политработника, направленного в деревню руководить.

В Ключевку вернулись всего три фронтовика. Кроме Александра был контуженный сорокапятилетний мужик, по виду не сильно умный и рыжеволосый Фёдор. Фёдор, конечно, простоват для председателя, но, с другой стороны, это и лучше. Легче будет направлять его действия.

Антонина сидела в избе Маши, скорбно сложив руки на коленях. Лиза не знала, что произошло возле правления, но по виду мачехи догадывалась. Принесла женщине кружку ледяной родниковой воды, что зачерпнула с ведра возле двери, протянула ее. Тоня кружку не видела, смотрела вперед бессмысленным, невидящим взглядом, словно сквозь стену.

— Мама, попей, мама! — Лиза тронула мачеху за предплечье. — Выпей воды!

Тоня приняла кружку, выпила ее всю, залпом, не чувствуя, какая студеная вода. Потом громко сказала:

— Похоронить, наверное, надо. Кто еще этим должен заниматься, кроме меня.

Маша собирающаяся кормить детей вздрогнула от бесстрастного голоса Тони, всплеснула руками.

—Да что ты! Без тебя как-нибудь закопаем. Мы все понимаем, как тебе тяжело. Ты не обязана это делать! Лишь бы только Сашку не наказали. Видала, как наш новый политработник зыркал на него с крыльца?

И тут Тоня вскинулась, заговорила с пылом, и такой контраст был с ее ничего не выражающим голосом, которым она говорила о похоронах. Сейчас почти кричала:

— За что его наказывать? За что?!! Он все правильно сделал. Для отца это слишком легкая смерть, за то, что он сделал с Олей, с другими… Наша советская власть должна это понять.

На последних словах Антонины в избу вошёл рыжий Фёдор, муж Маши. Вошёл расстроенный и немного испуганный. Услышав слова — «советская власть», поменялся в лице три раза.

— Вы что, бабы, совсем ополоумели? Советскую власть обсуждать вздумали? Рты прикройте и сидите тихо. А тебе, Антонина, лучше уехать из Ключёвки прямо сейчас. Уезжай, не нужно тебе тут задерживаться.

Маша очень редко видела своего простодушного мужа в таком состоянии, и сразу напряглась.

— Зачем тебя политработник к себе вызывал? И почему Тоня должна немедленно уезжать?

— Ой, бабы, гнилой он человек, — шепотом сказал Федор, усаживаясь на деревянный табурет возле стола и запуская огромные сильные ладони в свою рыжую шевелюру. Федор всегда так делал, задумавшись над чем-то, теребил и теребил свой густой волос.

— Назначил он меня председателем колхоза. Я пытался отбрыкиваться. Говорил, какой из меня председатель? Но, оказывается, моего мнения никто не спрашивает. Это не предложение, это приказ.

— Ну и ладно, ну и хорошо, — засияла Маша. — Что ж плохого-то, Федя? Я думаю, ты справишься, научишься. Вспомни нашего прошлого председателя, он цифры складывать не умел и писал с трудом. Уж ты-то чай поумнее будешь.

— А тут ум не нужен, — тяжело посмотрел на жену Фёдор. — Мне своим умом пользоваться не придётся, только выполнять указания Ивана Ивановича. В его лице будет со мной говорить партия. Это он так сказал, — «Партии виднее, как повысить урожайность и восстановить поголовье скота». Ох, мать моя, — мужчина яростнее зашевелил пальцами в волосах, — что же будет?!! Руководить будет партия, а отвечать, если колхоз план не выполнит, придется мне.

Маша начала переубеждать мужа, она уже и забыла о присутствии в избе Антонины. Но Тоня прекрасно помнила, с чего начал разговор Федор.

— Почему гнилой человек? — отчетливо спросила она, перебив Марию. — Почему ты сказал, что мне нужно срочно уезжать?

— Да потому, Тоня, что Иван Иванович много вопросов о тебе задавал, — с горечью выпалил Фёдор. — Плохих вопросов. А потом забрал единственную в деревне машину и в город рванул. Сашку арестуют, в ближайшее время арестуют, это как пить дать. А потом, как бы тобой, Антонина, не занялись.

— Как это, занялись? — часто заморгала Маша. — Что значит, занялись? Тоня ведь у нас герой, она фрица убила. Она сама пострадала от рук своего бати. Что ей могут в укор поставить?

— А то! — многозначительно глянул на жену Фёдор. — Тоня дочь кулака и полицая. Я всё этому Ивану Ивановичу рассказал про неё, как детей спасала, как от отца собственного убегала, а он говорит, что она могла притворяться, что в сговоре они были с полицаем, и немцы только делали вид, что ищут ее. Говорит, если бы искали, то нашли.

— Федя, ну это ведь чушь. Чушь какая-то. Пусть нас спросят, мы все в деревне скажем…

— А вот и не чушь. Ты что думаешь, я просто так этих политических опасаюсь? Был у нас на фронте один такой политрук. По большей части в тылу отсиживался, а в роту приезжал в моменты затишья. Всё выискивал неблагонадёжных и нашёл. Петька, товарищ мой боевой, рубаха-парень, фрицев бил отчаянно, и вдруг оказался дезертиром. Всё потому, что от роты отстал, с женщиной у него любовь случилась неожиданная. Петька-то нас нагнал, а политрук его в дезертирстве обвинил. Мы тоже сначала не верили, что так бывает. Пытались Петьку оправдать. Говорили, что не мог он быть дезертиром. А политрук слушал и ухмылялся…

— И что? Что?!!

— Расстреляли! Вот что!

— Нет! Зачем вы всё это рассказываете? Мама же не предатель, она не такая! — закричала Лиза.

За напряженным разговором взрослые забыли, что в избе присутствуют ещё и дети. А Лиза всё слышала, впитывала, как губка. Семнадцатилетняя девчушка, обвила руками сидевшую на лавке Антонину. Обвила крепкую женщину худенькими руками, будто пытаясь защитить. Кричала, почти что плача:

— Мама меня спасала! Она немца убила.

— Тихо, тихо, дуреха моя. Чего раскричалась? — Тоня похлопала по Лизиной ладошке с длинными нервными пальцами. — Дядька Федор пугает нас своими байками, а ты не слушай. Он в одном прав — нам с тобой домой пора, там Стёпка дожидается. Погостили и будет.

На заводе «Красный Октябрь» закончилась ночная смена. Андрей устал, вымотался, но на этот раз пошел к раздевалкам спокойной и неторопливой походкой. И смену он отработал спокойно. Больше не нужно бояться, что пацаны дома одни. Пока Антонина отсутствовала, Андрею было не по себе, когда оставлял Гришу и Степку. Степа — мальчик шебутной. В какой-то степени это хорошо, потому, что он мог расшевелить Гришу, вновь ушедшего в себя после встречи с колонной военнопленных. А с другой стороны — Стёпе не сиделось на месте, за ним нужен глаз да глаз.
Антонина вернулась, и Андрей немного выдохнул. Они вновь работают в разные смены, и есть еще Лиза, почти взрослая, серьезная девочка. Она тоже может присмотреть за пацанами. Так что Андрей не торопился, спокойно подошел к раздевалкам и был очень удивлен, когда женщина из отдела кадров сказала, что его срочно вызывает к себе директор завода.

Андрей с директором лично общался всего пару раз. Последний, при приеме на работу по рекомендации Тони. Тогда директор показался ему крайне усталым, но приличным человеком.
Сейчас директор был взволнован. Глянул на вошедшего в кабинет однорукого мужчину, вздохнул тяжко, рукой указал на стул.

— Садись Андрей. Я не буду ходить вокруг да около, не привык лукавить. Спрошу прямо, что вы можете сказать об Антонине Свиридовой?

— Я? — удивился Андрей. — А что я могу сказать о Тоне? Вы и сами знаете, что она прекрасный работник, и благодаря ей я здесь.

— Я не как о работнике спрашиваю.

Директор говорил, поглаживая рукой лист бумаги, потом внезапно сморщился, с неприязнью отодвинул этот листок в сторону.

— Андрей, я знаю, что вы бывший фронтовик, вас вообще упрекнуть не в чем. Вы ведь в курсе, кто такие особисты? Они действуют под руководством НКВД. На заводе у нас тоже есть такой. Только что я имел с ним весьма неприятный разговор. Вот это, — директор постучал пальцем по бумажке на своем столе, — приказ составить подробную характеристику на Антонину. Особист не сильно завуалированно намекнул, что она может оказаться пособницей фашистов. Андрей, вы знали, что ее отец служил немцам?

— Конечно, знал. Именно от своего отца полицая она убегала, когда чуть не утонула в болоте. Вы вообще помните историю ее появления на заводе? Это ведь я привез ее с детьми от линии фронта. Привез с запиской от нашего ротного. Давайте я вам расскажу всю историю Тони, аж потом сами думайте, какую характеристику написать. Как говорится, как совесть позволит.

Андрей вышел из кабинета директора через полчаса. Мужчины пожали друг другу руки, договорившись, что Антонина не узнает об их разговоре. Ни к чему женщине, перенесшей столько тягот, лишний раз переживать. После ухода бывшего солдата директор сел писать характеристику.

«Антонина Свиридова — человек горячо преданный Советской власти, отдающая все силы на благо Родины. Во время войны трудилась у станка без устали. В подозрительных знакомствах замечена не была, антисоветских разговоров не заводила».