Они поднимались по выщербленным ступенькам отделения почты, и со стороны казалось, что эти двое вообще незнакомы. Мужчина шагал чуть впереди, засунув руки глубоко в карманы легкой куртки, и на лице у него застыло выражение скуки. Женщина держалась сзади, ее каблуки стучали нервно и часто, а губы были сжаты так плотно, что превратились в одну тонкую бескровную нитку.

Внутри народу почти не было, только какая-то бабка у дальнего окна пересчитывала мятые купюры. Мужчина направился к стойке, где принимали заказную корреспонденцию, а женщина встала чуть поодаль, у стенда с образцами заполнения бланков, сложив руки на груди. Она не смотрела по сторонам, ее взгляд был прикован к окошку, за которым сидела та самая рыжеволосая.

А та и впрямь была хороша. Яркая, с копной волос цвета осенней листвы, небрежно, но дорого подстриженных, с каким-то ленивым шиком уложенных. Молодая, лет двадцати семи, не больше. На ней была форменная синяя блуза с эмблемой почты, но даже эта безликая униформа не могла скрыть ее безупречных форм.

Мужчина подошел к окошку, положил на стойку пачку плотных желтоватых конвертов.

— Добрый день. Мне бы отправить, тут всё заполнено, — сказал он, доставая бумажник.

— О, да, конечно, — улыбнулась рыжеволосая, и улыбка у нее была широкая. Она смотрела прямо в глаза. — Вы у нас постоянный клиент. Только я вас давно не видела, неделю? Я уж думала, может, вы нашли почту получше, с более симпатичными сотрудницами.

Она говорила это, забирая конверты, но пальцы ее двигались медленно, она явно не торопилась. Мужчина слегка улыбнулся в ответ, не зная, куда деть глаза, потому что чувствовал спиной тяжелый, давящий взгляд жены.

— Не было необходимости, — ответил он немного скованно.

— А мне без вас скучно было, — продолжала рыжеволосая, чуть понизив голос, словно доверяла ему страшную тайну. — Честное слово. Заходят одни старушки с квитанциями, а тут вы, такой серьезный, деловой. И галстук вам очень идет, подчеркивает глаза.

Она наклонилась чуть вперед, облокотившись о стойку, и ее рыжие локоны качнулись, мазнув по пластиковому бортику. Женщина, стоявшая у стенда, издала какой-то сдавленный звук, похожий то ли на кашель, то ли на шипение проколотой шины. Она переступила с ноги на ногу, но не двинулась с места, только ноздри у нее начали раздуваться.

Мужчина кашлянул, расплатился, забрал чек и буркнул «спасибо», стараясь не встречаться взглядом ни с рыжеволосой, ни с женой. Рыжеволосая же напоследок подмигнула ему и сказала:

— Приходите почаще, не пропадайте. А то я начну ревновать вас к другой почте, ей-Богу.

Только когда они вышли на крыльцо и за их спинами захлопнулась дверь, женщина взорвалась. Она резко остановилась, развернулась к мужу и, чеканя каждое слово, произнесла:

— Ну и сколько ты будешь это терпеть, а, Паш? Сколько ты будешь стоять и млеть, пока она нагло с тобой заигрывает прямо у меня перед носом? Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? Позорище какое-то!

Мужчина, которого, как выяснилось, звали Павлом, даже не замедлил шага. Он шел к машине, глядя прямо перед собой, и только желваки на скулах выдавали его раздражение.

— Какой флирт? Ты о чем, Света? — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Обыкновенная вежливость. Тебе бы только скандал на пустом месте затеять. У тебя уже пунктик, честное слово. Это же бред.

— Обыкновенная вежливость?! — Света почти взвизгнула, догоняя его и хватая за рукав. — Она тебе про галстук пела! Про глаза твои! «Без вас скучно»! Это, по-твоему, деловой разговор сотрудницы почты с клиентом? Я тебя умоляю, не держи меня за дуру. Она тебя глазами жрала, откровенно, в открытую! А ты стоял и лыбился, как сытый кот.

Они подошли к серебристой «Тойоте», припаркованной у тротуара. Павел резко дернул ручку двери, плюхнулся на сиденье и только там дал себе волю.

— Света, сядь в машину и прекрати этот балаган. Что ты меня пасешь постоянно? Что обо мне люди думают? — завелся он, заводя двигатель. — Это моя работа. Работа, понимаешь? Мне нужно отправлять договоры, счета, акты, это моя обязанность. Я что, виноват, что там сидит эта вертихвостка? Я ее на работу не нанимал. А ты увяжешься за мной, как конвоир, стоишь над душой, сверлишь взглядом, еще и скандал готова учинить на ровном месте. Ты придумываешь себе черт-те что, а я потом должен краснеть. Достало!

Света села на пассажирское сиденье, громко хлопнув дверью. В салоне сразу стало тесно и душно от их взаимной злости.

— Это я придумываю? — она перешла на свистящий шепот. — Паша, я не слепая. Я заметила эту рыжую змею еще полгода назад, когда случайно зашла с тобой за компанию. И с тех пор каждый раз, когда тебе нужно на почту, ты идешь туда с такой радостной готовностью, что меня тошнит. Раньше-то ты мог и на неделю отложить отправку, а теперь прямо горит все, надо срочно, да? Поэтому я и хожу с тобой! Чтобы эта крашеная кукла знала, что ты занят, у тебя жена, и нечего шашни разводить.

— Какие шашни, господи Боже мой! — Павел ударил ладонью по рулю. — Ты сама сейчас себя слышишь? У тебя мания, Света. Ты больна своей ревностью. Я езжу на почту, потому что у нас изменился документооборот, мне нужно отправлять оригиналы в центральный офис каждую неделю. Это нудная, рутинная обязанность, от которой меня воротит, а ты превратила ее в какую-то пошлую мелодраму. Аж противно.

Машина тронулась, влилась в поток. Света замолчала, отвернулась к окну, глядя на проплывающие мимо серые фасады. В висках у нее стучало, в груди жгло, но она попыталась убедить себя: «А может, и правда? Может, я перегибаю? Нет там ничего, просто девица игривая, по натуре такая. Паша у меня видный, привлекательный, на него женщины всегда заглядывались, но он же повода не давал. Может, он прав, и это простая вежливость, а я себе уже невесть что накрутила».

Она вздохнула, украдкой бросила взгляд на мужа. Его профиль был жестким, челюсть сжата. Обиделся. Конечно, накричала на него, унизила подозрениями.

«Надо взять себя в руки, — подумала она. — Не хватало еще из-за какой-то почтовой девицы семью разрушить. В конце концов, что она ему? А я жена, мать его ребенка. Брошу эту дурацкую слежку. Ну ее к черту».

Прошла неделя. Павел с утра, за завтраком, обронил, как бы невзначай:

— Сегодня заеду на почту после совещания, накопилось документов, надо отправить заказным.

Света, помешивая ложечкой чай, ответила почти ласково:

— Хорошо, милый. Я тогда с тобой схожу, мне все равно в тот торговый центр зайти, рядом с почтой. Вместе и прокатимся, погода хорошая.

У Павла дернулся глаз, но он ничего не сказал, только поставил чашку на стол с каким-то слишком громким стуком.

Они снова вошли в знакомое отделение. И снова та же картина: Света застыла в двух шагах, скрестив руки, а Павел двинулся к стойке. Рыжеволосая сегодня была в каком-то особенно приподнятом настроении. Увидев Павла, она буквально расцвела, заулыбалась во весь рот, и ее глаза хищно блеснули.

— О, мой любимый клиент вернулся! — пропела она, принимая у него пухлый пакет. — А я уж думала, вы меня бросили. Каждый раз смотрю на дверь и жду, зайдете или нет? Вот вы сегодня так хорошо выглядите, прямо глаз не оторвать. Я вот всё смотрю на вас… вы такой интересный мужчина, фактурный. Не то что иные наши посетители. А с вами приятно, я даже работать начинаю быстрее, когда вас вижу.

Она произнесла это нарочито громко, совершенно игнорируя стоящую рядом Свету, словно та была пустым местом, предметом обстановки вроде фикуса или автомата с кофе. Павел почувствовал, как у него запылали кончики ушей, и открыл рот, чтобы что-то нейтральное ответить, но не успел.

Тишину зала разорвал вибрирующий от ярости крик:

— Ах ты наглая тварь!

Света, потеряв всякий контроль над собой, ринулась вперед. Она с грохотом отшвырнула стоящий рядом металлический стул для посетителей и, не помня себя, просунула руки в окошко кассы. Ее пальцы вцепились в пышные рыжие волосы, намотали их и дернули с такой силой, что голова сотрудницы мотнулась вперед и ударилась о край стойки.

— Ты что вытворяешь, др.янь?! Прямо передо мной клеишь моего мужика? Думаешь, если я молчу, то меня нет?! Я тебе сейчас все твои патлы повыдергиваю, тварь подзаборная! Стыд совсем потеряла?! — визжала Света, продолжая тянуть рыжую голову на себя, пока та истошно вопила от боли и неожиданности.

— Охрана! Помогите! Сумасшедшая! Отпустите меня! — закричала рыжеволосая, пытаясь вырваться, хватаясь руками за косяки окошка.

В отделении поднялся гвалт. Бабка у соседнего окна заголосила: «Ой, что деется-то! Милицию вызывайте!». Кто-то из очереди кинулся разнимать, закричал на Павла, чтобы тот унял свою бабу.

Павел на секунду остолбенел, наблюдая эту безобразную сцену, а потом, матерясь сквозь зубы, бросился к жене, обхватил ее за талию и с силой оторвал от стойки, разжал ее мертвую хватку, таща к выходу. Света брыкалась, пытаясь лягнуть его, и продолжала орать через весь зал:

— Шлю.ха! Еще раз заговоришь так с моим мужем, вообще без волос останешься, поняла?!

Павел практически выволок ее на улицу, вниз по ступенькам. На них оглядывались прохожие. Он тяжело дышал, лицо пошло пятнами, на лбу выступила испарина.

— Ты совсем больная на голову? — рявкнул он, толкая жену к машине. — Ты что устроила? Ты понимаешь, что ты натворила? Ты опозорила меня! Ты напала на человека, это статья! Идиотка! Как мне теперь вообще заходить на эту почту? Сквозь землю провалиться?

— А мне плевать! — орала Света в ответ, по ее щекам текли злые слезы, тушь размазалась, сделав ее похожей на загнанную хищницу. — Плевать я хотела на твою работу и на твою репутацию! Ты видел, как она на тебя смотрела? А ты стоял и молчал! Ты ни слова ей не сказал! Ни слова, Паша! Ты не сказал этой мра.зи, что у тебя жена, что так нельзя, ты просто стоял и слушал этот комплиментарный понос! Ты предатель, понял? Предатель!

Они ругались всю дорогу до дома. Дома скандал перекинулся на кухню. Павел орал, что устал быть подкаблучником, за которым следят, как за прокаженным, и что если она еще раз такое выкинет, он подаст на развод к чертовой матери. Света швырнула в него чашку. Промахнулась, чашка разлетелась вдребезги о стену, оставив на светлых обоях мокрое чайное пятно.

В разгар этой бури на кухню тихо вошел их одиннадцатилетний сын Максим. Он стоял в дверном проеме, босой и смотрел на них испуганными, совершенно круглыми глазами, приоткрыв рот.

— Мам… Пап… — только и смог выдавить он.

Света осеклась на полуслове. Она опустила руки, оглядела разгромленную кухню, красного, взъерошенного мужа и своего сына. Почувствовала тошнотворный стыд. Господи, что же она делает? Ведь и правда, как рыночная торговка, вцепилась в волосы какой-то девице. Устроила публичный дебош. Ради чего? Ради того, чтобы доказать свою правоту? Чтобы муж признал, что был не прав?

Она опустилась на табурет и, закрыв лицо ладонями, заплакала. На этот раз слезы были покаянными. Она плакала от омерзения к самой себе, от стыда перед к сыном, который все видел и слышал.

Павел тоже замолчал, отошел к окну и стоял, барабаня пальцами по подоконнику. Вечер догорал, и оранжевый свет заходящего солнца заливал кухню, подсвечивая осколки чашки на полу. К ночи они, вымотанные, почти помирились. Лежали в постели и говорили тихо, без крика.

— Паш, давай договоримся, — сказала Света севшим голосом. — Я не хочу больше таких скандалов. Давай ты будешь ездить в другое отделение. Я знаю, там дальше, через полгорода, на Ленинградской. Но это лучше, чем постоянно трястись и ждать, что я опять сорвусь. Мне неудобно туда заходить после того, что было. Я просто не смогу там появиться.

— Хорошо, — коротко ответил Павел. — Так и сделаем. Буду ездить на Ленинградскую. И ты успокоишься, и я смогу спокойно работать, без твоих концертов.

Он говорил спокойно, но в его голосе не было теплоты.
Света вскоре заснула, глубоко и тяжело, словно провалилась в темную яму. А Павел лежал, слушая ее ровное дыхание, и сна не было ни в одном глазу. Он думал о той рыжеволосой. Как она испугалась, как побледнела, как дрожали ее руки, когда Света тащила ее за волосы. И как унизительно, гадко он выглядел в ее глазах. Каблук. Мямля. Мужик, которого пасет истеричная баба, а он даже пикнуть не смеет.
У него и в мыслях не было связываться с этой рыжеволосой, она вообще не в его вкусе, слишком шумная, слишком броская. Но мысль о том, что кто-то подумает о нем как о тряпке, жгла невыносимо. Ему нужно было восстановить справедливость, объяснить, что он не имеет отношения к этому дикому нападению. Он должен извиниться.

Осторожно, чтобы не разбудить жену, он встал, накинул халат и босиком прошел на кухню. Достал из холодильника банку безалкогольного пива, сел за стол и сделал большой глоток. Решение пришло сразу же, едва холодная жидкость обожгла горло. Утром, сославшись на раннюю встречу, он поедет туда один. Извинится по-мужски спокойно и с достоинством. И закроет эту мерзкую страницу. Жена об этом не узнает, да и зачем ей знать? Это его личный долг.

На следующее утро, торопливо позавтракав и сухо чмокнув Свету в щеку, он вышел из дома. Всю дорогу до знакомого отделения он прокручивал в голове слова, которые скажет. Главное без оправданий, просто признать, что ситуация вышла дикой, и выразить сожаление.

Когда он вошел в зал, рыжеволосая сидела на своем месте, но, увидев мужчину, вздрогнула всем телом и замерла. Ее лицо напряглось, пальцы замерли над клавиатурой. Она смотрела на него с опаской, словно ожидала, что вслед за ним сейчас ворвется и его сумасшедшая жена.

Павел подошел к окошку, сглотнул и сказал:

— Доброе утро. Я знаю, что после вчерашнего мое появление здесь выглядит как минимум странно и как максимум пугающе. Но я пришел один и пришел извиниться. Мне невероятно стыдно за то, что произошло. Это было дико, неадекватно, и никакими словами этого не оправдать. Я приношу вам свои самые искренние извинения за поведение моей жены и за ту боль и унижение, которые вам пришлось пережить.

Рыжеволосая молчала несколько секунд, глядя ему прямо в глаза. Потом она медленно выдохнула и неожиданно улыбнулась нервно, но вполне дружелюбно.

— Ничего себе начало дня, — сказала она. — Если честно, я не ожидала вас увидеть. Думала, вы теперь будете обходить наше отделение за километр. Подождите минутку.

Она повернулась к пожилой женщине за соседним окном, что-то тихо ей сказала. Та кивнула, с любопытством глядя на Павла. Рыжеволосая вышла из служебной двери и кивнула ему на выход:

— Пойдемте на улицу. Не хочу здесь говорить.

Они вышли на крыльцо. День был серый, но сухой. Они встали у перил, не зная, куда деть руки.

— Меня зовут Дарина, — неожиданно представилась она. — А вас я знаю, вы Павел. Я ваши данные по сто раз вбивала, когда вы квитанции заполняли. Столько времени ходите к нам, а даже не познакомились толком. Странно, да?

— Очень странно, — согласился Павел, чувствуя, как отпускает напряжение. — Павел. Можно просто Паша. Спасибо, что согласились поговорить. Я думал, вы меня теперь на пушечный выстрел к себе не подпустите.

— Да ладно, что уж там. Я сама хороша, — она усмехнулась, заправив за ухо прядь рыжих волос. — Надо было сразу понять, что вы не один сюда ходите, и не провоцировать. Но я, правда, ничего такого не имела в виду. Просто вы с самого первого раза показались мне… ну, не знаю. Человеком, с которым хочется поговорить о чем-то, кроме погоды. А что это за документы вы постоянно отправляете? Там такие плотные пакеты, тяжелые. Это связано с каким-то производством?

Павел, который готовился к короткому извинительному монологу и быстрому отступлению, неожиданно для себя открыл рот и заговорил. О своей работе в проектном институте, о чертежах и сметах, которые нужно пересылать заказчикам в оригинале, потому что цифровая бюрократия пока несовершенна, о бесконечных согласованиях и сложных клиентах. Он говорил и видел, как у Дарины горят глаза, как она слушает с неподдельным интересом, задает уточняющие вопросы, смеется над его шутками про «архитектурные излишества» чиновников. Ей было искренне любопытно. Она смотрела на него не как на клиента, от которого надо быстрее отделаться, и не как на объект для ревности, а как на человека. Целого, сложного, с интересной профессией и мыслями. Он вдруг остро осознал, что со Светой он уже сто лет ни о чем таком не говорил. Их диалоги давно превратились в рутину: «купи хлеб», «опять курица сухая», «Максиму нужны новые кроссовки». Жена знала о нем всё и одновременно ничего, ей было неинтересно, у нее давно потух тот самый огонек любопытства, который сейчас горел в глазах Дарины.

Они проговорили полчаса, стоя на крыльце почты. Павел уехал с каким-то щекочущим чувством внутри. Ему хотелось еще раз испытать это ощущение — быть услышанным, быть интересным.

На следующий день он, забыв про обещание ездить на Ленинградскую, снова отправился с документами в знакомое отделение и предложил Дарине прогуляться после ее смены. Она согласилась.
Они гуляли по скверу, потом по набережной, говорили без умолку, смеялись. Он узнал, что она разведена, живет одна, работает на почте и заочно учится на факультете искусствоведения. Она рассказывала о живописи так заразительно и страстно, что Павел, всегда далекий от искусства, вдруг обнаружил, что ему это жутко интересно.
Они встретились через день, потом еще раз. И еще. Это стало их тайной, сладкой и опасной. Он лгал жене, что ездит на дальнюю почту, а сам после работы мчался к Дарине. Они гуляли по вечернему городу, целовались в машине на смотровой площадке, а потом, однажды дождливым вечером, она привела его к себе. Они пили вино, она показывала ему альбомы с репродукциями. И все случилось само собой, естественно и неизбежно, как будто так и должно было быть с самого начала. Это был не просто се.кс, это было какое-то отчаянное, жадное узнавание друг друга, которое совершенно выбило его из колеи.

Света чувствовала неладное древним, звериным чутьем. Муж стал приходить домой позже, сделался рассеянным, мог ужинать и смотреть в одну точку, думая о чем-то своем. Однажды она взяла его телефон, когда он был в душе, но ничего не нашла. Павел тщательно чистил все переписки. И тогда в ее голове снова зашевелился тот самый червячок сомнения. Она ловила себя на желании опять устроить допрос, выяснить, где он был, но потом сама себя одергивала: «Стоп. Остановись. Ты опять начинаешь истерить. Ты дала ему слово. Он ездит на Ленинградскую, у него просто сложный период на работе, вот и задерживается. В конце концов, он перестал брать тебя с собой, и это правильно. Это последствия того ужасного скандала. Если ты сейчас опять начнешь рыть землю носом, все повторится, но теперь уже будет еще хуже. Держи себя в руках, дура». Она глотала слезы в подушку по ночам, убеждая себя, что все в порядке, просто у нее разыгралось воображение.

Этот роман за спиной длился почти год. Дарина стала для Павла глотком свежего воздуха, целым миром, где он был не ответственным отцом семейства и не объектом бытовых претензий, а желанным, интересным, свободным мужчиной. Она не требовала уйти из семьи, не ставила ультиматумов, она просто любила его, и эта ее спокойная, ничего не просящая любовь добила его окончательно. Он понял, что не хочет больше жить двойной жизнью. Что дом, где живет Света, стал для него чужим, пропитанным запахом старых обид и невысказанных претензий. Он хотел дышать полной грудью, хотел просыпаться и видеть рыжие волосы на соседней подушке.

Разговор случился в субботу, когда Максим был у бабушки. Павел сел напротив Светы за кухонный стол, и, глядя в ее настороженные, сразу все понявшие глаза, сказал просто:

— Света, я ухожу. Не вини себя, не вини меня. Так вышло. Я встретил другого человека.

Света сидела, будто оглушенная, а потом начала трясти головой, отказываясь верить.

— Кто? Кто она, Паша? Ты с кем-то познакомился? С кем? Скажи мне!

И он сказал. Честно, прямо, без утайки.

— С той самой рыжеволосой. С Дариной. С сотрудницей почты.

Эффект был как от разорвавшейся бомбы. Света побледнела так, словно из нее разом выкачали всю кровь, а потом ее лицо исказила гримаса такого дикого, такого животного бешенства, что Павел инстинктивно отшатнулся. Она вскочила, опрокинув табурет, и заорала. Это был вой раненого зверя, смешанный с проклятиями.

— Я так и знала! Знала! Ты… ты подлый, лживый ублю.док! Ты меня водил за нос, делал из меня дуру, пока я себя поедом ела, убеждая, что я психопатка и истеричка, а ты с этой рыжей шал.авой спал! С той самой, к которой я тебя ревновала! С той самой, из-за которой ты меня позорил и называл сумасшедшей!

Она схватила со стола сахарницу и запустила ему в голову, он едва успел увернуться, сахарница врезалась в холодильник и оставила вмятину.

— Ты с самого начала все спланировал, да? Ты еще тогда хотел к ней под юбку залезть! Ты ничтожество!

Павел стоял, прямой и бледный, пережидая этот шквал. И когда Света на секунду замолчала, хватая ртом воздух, он сказал то, что добило ее окончательно. Сказал с убийственной, расчетливой жестокостью:

— Света, послушай меня внимательно. Ты сама виновата. Ты сама подтолкнула меня к ней. Если бы не твоя дурацкая, дикая ревность, если бы не тот безобразный скандал на почте, где ты уничтожила и ее, и меня, у меня бы и в мыслях не было с ней связываться. Она была для меня просто сотрудницей почты. Просто женщиной в окошке. Но после того, что ты устроила, я пошел извиняться. Я пошел, чтобы не выглядеть в ее глазах полным ничтожеством, каблуком при истеричке. И пока ты спала, думая, что победила, я делал первый шаг к ней. Ты своими руками, своей тупой, неконтролируемой ревностью вырыла себе яму. Ты создала ситуацию, в которой я был вынужден с ней заговорить. Ты дала старт нашему роману. Если бы не ты, ничего бы не было. Это только твоя вина. Ты сама разрушила наш брак. Так что теперь не вой, не строй из себя жертву.

Света замерла, открыв и закрыв рот. Она хотела что-то сказать, но ей нечего было возразить. От этой чудовищной несправедливости, от этого абсолютного, выворачивающего душу абсурда ей захотелось кричать, но крик застрял внутри, превратившись в немую, давящую агонию. Павел развернулся, взял с вешалки куртку и вышел из квартиры, оставив ее среди рухнувшего мира.