Комната пахла молоком и детским кремом. Тем особенным, сладковато-медовым запахом, который, казалось, въелся в пеленки, в подушку, на которой спала Машенька. Три месяца!
Всего три месяца, а Ольге казалось, что она знает этот запах всю жизнь, что он был с ней и в те две пустые беременности, когда она лежала в больнице и смотрела в потолок, и в те бесконечные ночи, когда они с Денисом молча сидели и не знали, о чем говорить. Ольга уже перестала верить, что когда-нибудь у нее будет вот это — этот запах, этот комочек, эти крошечные пальчики, которые сейчас сжимали ее грудь во время кормления.

Машенька причмокивала, иногда откидывала головку и смотрела на мать мутным, еще не до конца сфокусированным взглядом. Оля улыбалась, гладила ее по теплой щеке, говорила что-то тихое, бессмысленное. Она наслаждалась этими минутами. Они были ее. Только ее.

— Оля! — голос свекрови раздался из коридора, и Ольга вздрогнула. — Ты закончила? Она уже не ест?

Ольга посмотрела на дочь. Машенька действительно отпустила грудь и лежала с полуприкрытыми глазами, сонная, расслабленная, розовая. Самое время положить ее в кроватку, поправить одеяло, постоять рядом, глядя, как она спит. Самое время для них двоих.

— Я сейчас уложу ее, — крикнула Ольга. — Она уже засыпает.

Но дверь уже открылась, и Лариса Петровна, высокая, подтянутая женщина с короткой стрижкой, вошла в комнату, как входят к себе домой. Она вообще везде входила, как к себе домой.
Потому что это и был ее дом. А Оля, Денис и маленькая Машенька были здесь гостями, временными жильцами, которым Лариса Петровна милостиво позволяла существовать в ее пространстве.

— Ну-ну, давай сюда мою красавицу, — свекровь протянула руки к Машеньке, и Оля почувствовала, как у нее сводит живот. Буквально физически, как перед ударом. — Ты устала, отдохни, я сама ее уложу.

— Я не устала, — сказала Ольга, прижимая дочь к груди. — Я только что начала кормление.

— Да уже все, она наелась, я вижу, — Лариса Петровна говорила таким тоном, будто объясняла ребенку очевидные вещи. — Она сонная уже, глазки закрывает. Давай, не мучай ее.

Ольга не отдала. Она сидела, прижимая к себе Машеньку, и смотрела на свекровь, думая о том, как сказать то, что она должна сказать, чтобы это не прозвучало грубо, чтобы не обидеть, чтобы не разрушить то хрупкое равновесие, в котором они жили уже четыре года, с тех пор, как продали свою квартиру, чтобы расплатиться с долгами, и переехали к Ларисе Петровне.

— Я сама уложу, — повторила Ольга. — Пожалуйста.

Лариса Петровна удивленно подняла брови. Так, будто Ольга сказала что-то совершенно неприличное.

— Оля, я же тебе помогаю, — сказала она. — Зачем ты отказываешься от помощи? Ты не высыпаешься, у тебя темные круги под глазами, дай я хоть немного тебя разгружу. Ты же знаешь, я люблю свою внучку, я хочу с ней быть.

— Я знаю, — Оля чувствовала, как ее голос становится тоньше. — Но я тоже хочу быть с ней. Это мой ребенок.

— Ну никто же не говорит, что не твой, — ехидно рассмеялась Лариса Петровна. — Ты чего такая нервная? Дай я ее возьму, она у меня быстро уснет, я тебе обещаю.

Машенька, словно чувствуя напряжение, дернулась, закряхтела, открыла глаза и заплакала. Оля начала покачивать ее на руках, приговаривая что-то нежное, и ребенок притих на мгновение, но Лариса Петровна уже шагнула вперед.

— Ну вот, перевозбудилась она у тебя, — сказала она, и в голосе ее прозвучал упрек. — Ты ее так долго кормишь, она устает. Дай мне, я ее успокою.

И Ольга отдала.

Она не знала, как не отдать. Руки свекрови уже были рядом, уже касались теплого тельца, уже отрывали его от Ольгиных рук, и если бы Ольга стала сопротивляться, это выглядело бы как сцена. Как истерика. Как неблагодарность. Женщина, которая приютила их, разрешает жить в своей квартире. Как можно ей отказать в праве подержать внучку?

— Хорошо, — сказала Оля. — Только недолго, она уже устала.

— Ну конечно, конечно, — Лариса Петровна взяла Машеньку на руки уверенно и ребенок, к удивлению Ольги, на мгновение замолчал. — Видишь, я же говорю, что со мной она успокаивается.

Она вышла из комнаты, унося Машеньку в гостиную. Оля осталась одна. Сидела на кровати, смотрела на пустые руки и чувствовала, как в груди разрастается что-то болезненное.

Она знала это чувство. Оно появилось еще в роддоме, когда Лариса Петровна приехала навестить их на второй день и, не спрашивая, забрала Машеньку. Стала ходить по палате, укачивать, приговаривать, и медсестра спросила, улыбаясь: «Ой, а это бабушка, да? Видно, что бабушка».

Ольга тогда промолчала. Сказала себе: у нее была тяжелая беременность, она устала, ей нужна помощь. А теперь она хотела покормить дочь, хотела уложить ее, хотела постоять над кроваткой и запомнить эту секунду, этот взгляд, этот выдох, но она сидела одна в комнате и слушала, как в гостиной Лариса Петровна что-то напевает над ухом ребенка.

— Оленька, — раздался из гостиной голос свекрови, — чайник вскипел, хочешь чаю?

— Нет, спасибо, — ответила Ольга, но слова вышли неразборчивыми.

— Ты отдохни, я пока с ней посижу, — сказала Лариса Петровна.

Оля легла. Легла и уставилась в потолок. Потолок был белым, гладким, натяжным. Лариса Петровна делала ремонт два года назад и очень гордилась этим. Ольга смотрела на этот потолок и думала о том, что у нее нет своего потолка. Нет своей комнаты. Нет своей жизни, в которую никто не входит без стука.

Из гостиной доносился голос Ларисы Петровны, и Ольга слышала каждое слово, потому что дверь была приоткрыта:

— Ну что, моя хорошая, успокоилась? А мама тебя перекормила, да? Перекормила наша мама, вот у тебя животик и болит. А бабушка знает, бабушка тебя сейчас успокоит. Не надо было так долго сосать, мама не понимает, что тебе уже хватит, да?

Оля села на кровати. Села и замерла, чувствуя, как внутри поднимается волна обиды. Или страха? Она не могла разобрать. Но она знала, что если сейчас встанет и пойдет в гостиную, то начнет кричать. А она не хотела кричать. Она хотела, чтобы ее слышали без крика.

— Лариса Петровна, — сказала она, подходя к двери и стараясь говорить ровно. — Дайте мне, пожалуйста, ребенка.

— Да погоди ты, — отмахнулась свекровь, не оборачиваясь. — Она только засыпать начала, ты ее разбудишь. Посиди пока.

— Я хочу ее уложить сама, — сказала Ольга, и голос ее предательски сорвался на полуслове.

Лариса Петровна обернулась. Посмотрела на невестку с выражением легкого недоумения, как смотрят на капризного ребенка, который требует невозможного.

— Оля, ты чего? Ты больна, что ли? Я же тебе помогаю, я тебя разгружаю. Ты даже не понимаешь, как тебе повезло, что у тебя есть свекровь, которая берет ребенка на себя.

— Я понимаю. Я все понимаю. И я благодарна. Но я не хочу, чтобы вы брали ребенка каждый раз, когда она плачет. Я сама могу ее успокоить. Я хочу ее успокаивать.

— Ну и успокаивай, когда я не рядом, — пожала плечами Лариса Петровна. — А когда я рядом, что мне, стоять и смотреть, как ты ее мучаешь? Ты не умеешь ее брать, Оля. Ты все время неправильно ее держишь. И качаешь неправильно. И укладываешь так, что она потом просыпается через пятнадцать минут. Я тебя учу, я тебе показываю, а ты упрямишься.

— Я не упрямлюсь, — Ольга чувствовала, что еще немного — и она заплачет. — Я просто хочу быть матерью. Я долго ждала этого.

— Ну и будь, кто тебе мешает? — Лариса Петровна говорила с таким спокойствием, будто они обсуждали погоду. — Я же не говорю, что ты не мать. Я говорю — дай мне помочь. Ты устала, ты плохо выглядишь, ты почти не ешь. Дай я хоть ребенка подержу, пока ты придешь в себя.

Машенька снова заплакала тоненько и Лариса Петровна тут же переключила все внимание на нее, прижимая к себе, покачивая, приговаривая:

— Ну-ну, моя хорошая, что же ты, а? Животик, да? Болит животик? Бабушка знает, бабушка тебя пожалеет. А мама у нас не понимает, что у тебя животик, мама думает, что ты есть хочешь, хотя ты же только что ела, да? Перекормила тебя мама, и теперь у тебя животик болит.

— Дайте мне ее, — сказала Ольга, и это прозвучало почти как крик. — Пожалуйста. Я сама.

Она не кричала. Она просто сказала это так, что Лариса Петровна удивленно подняла брови и, наконец, протянула ребенка. Нехотя, медленно, с таким видом, будто отдает что-то очень ценное, что может сломаться в чужих руках.

Ольга взяла дочь. Прижала к себе. Почувствовала, как Машенька затихает почти мгновенно.

— Ну вот видишь, — сказала Лариса Петровна. — Ты ее взяла, и она сразу успокоилась. А я что говорила? Я говорила, что ей надо просто на ручки. А ты стоишь и ноешь.

Ольга ничего не ответила. Она развернулась и ушла в комнату, закрыла за собой дверь. Положила Машеньку на кровать, легла рядом, глядя в ее личико, и начала тихонько напевать ту самую песню, которую пела ей еще в животе, когда лежала в больнице и боялась, что и третья беременность закончится ничем.

Она гладила дочь по головке, по щечке, по маленьким кулачкам, которые сжимались и разжимались, как у всех младенцев, и думала о том, что у этой девочки есть только она. Только мать. Бабушка нужна, но бабушка не должна заменять мать. Бабушка не должна быть первой, к кому бежит ребенок, когда ему плохо. Бабушка не должна решать, когда кормить, когда укладывать, когда брать на руки.

Через час в комнату заглянул Денис. Он выглядел уставшим в последнее время. Выглядел так, будто у него нет сил даже на разговор.

— Мама сказала, ты обиделась, — сказал он, присаживаясь на край кровати. — Что случилось?

— Она берет Машу, когда та плачет, — сказала Ольга, не глядя на мужа. — Каждый раз. Она не дает мне подойти к ребенку. Она говорит, что я делаю все неправильно.

— Оль, ну она же помогает, — Денис вздохнул. — Она хочет как лучше.

— А я не хочу как лучше? — сказала Ольга, поднимая на него глаза. — Я хочу быть матерью своей дочери. И не хочу, чтобы свекровь решала, когда мне кормить ребенка и когда мне его успокаивать.

— Ну поговори с ней, — пожал плечами Денис. — Скажи ей об этом.

— Я говорила, — Ольга почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я уже двадцать раз говорила. Она не слышит. Она делает вид, что я капризничаю.

— Ну я не знаю, что мне делать, — Денис развел руками. — Я не могу ей запретить общаться с внучкой. Это же моя мать.

— А я твоя жена, — сказала Ольга. — И это наша дочь. Не ее дочь, а наша.

— Оль, ну ты чего заводишься? — Денис встал, прошелся по комнате. — Мама не хочет ничего плохого. Она просто очень ждала внучку. Ты же знаешь, она тоже хотела, чтобы у нас появился ребенок.

— Я знаю, — Ольга смотрела на мужа и видела в нем того самого мальчика, который когда-то клялся ей, что они будут вместе всегда, что они построят свой дом, свою жизнь. — Но она ведет себя так, будто Маша ее ребенок. Она говорит «моя внучка», а не «ваша дочь». Она называет меня «мама» в кавычках, как будто я просто кормилица.

— Ты преувеличиваешь, — сказал Денис. — Она любит Машу и помогает нам, она дает нам жить здесь.

— Я не преувеличиваю, — Ольга почувствовала, что сейчас расплачется, но сдержалась. — Она сегодня сказала при мне, что я перекормила Машу, потому что она плачет от животика, а не от голода. Она взяла ее и унесла в гостиную, и я сидела одна и слушала, как она говорит моей дочери, что у нее болит животик, потому что мама неправильно ее кормит.

— Ну это она просто так говорит, — Денис встал и махнул рукой. — Она же не хочет тебя обидеть.

— А она обижает, — сказала Ольга. — Каждый день. Каждый раз, когда я слышу, как она говорит «дай мне ребенка», я чувствую, что я никто.

— Оль, ну что ты хочешь от меня? — Денис остановился посреди комнаты и посмотрел на жену с выражением безнадежной усталости. — Я не могу пойти к маме и сказать ей, чтобы она не подходила к ребенку. Это бред.

— Я не прошу, чтобы она не подходила, — Ольга смотрела на мужа и видела, что он не понимает. Совсем не понимает. — Я прошу, чтобы она спрашивала. Чтобы она давала мне самой успокаивать Машу, когда она плачет. Чтобы она не говорила мне, что я все делаю неправильно.

— Оль, ну она старше, опытнее, у нее есть право что-то советовать, — сказал Денис, и в голосе его послышались раздраженные нотки. — Я уже устал от этих ваших разборок. Вы обе взрослые женщины, разберитесь сами.

Он вышел из комнаты, и Ольга осталась одна с дочерью, которая спала тихо и безмятежно, не зная о том, что ее мать плачет в подушку, закусив губу, чтобы не было слышно.

А через два дня приехала мать Ларисы Петровны, Марья Алексеевна. Высокая, сутулая старуха с пронзительными голубыми глазами и тяжелым характером. Так говорил Денис, но Оля сначала не придала этому значения. Когда же Марья Алексеевна переступила порог, она поняла, что это правда.

— Ну-ка, покажите мне правнучку, — сказала старуха, даже не поздоровавшись, и Лариса Петровна сразу же пошла в комнату, где спала Машенька, и вынесла ее на руках.

— Осторожнее, она только проснулась, — сказала Оля, но ее голос утонул в аханьях и охах, которыми Марья Алексеевна встретила маленькую девочку.

— Ой, какая красавица, — сказала старуха, беря ребенка из рук дочери и прижимая к себе. — Вся в нашу породу. Глазки-то, глазки — точь-в-точь как у деда Павла.

— Она похожа на Ольгу, — тихо сказала Лариса Петровна, и Ольга вздрогнула от неожиданности — свекровь никогда не признавала, что Машенька хоть чем-то похожа на нее.

— Ну уж нет, — отрезала Марья Алексеевна. — Моя правнучка не может быть похожа на кого попало. Она Денисова дочь, значит, наша.

Оля стояла в дверях гостиной и смотрела, как свекровь и ее мать разглядывают Машеньку, как они обсуждают ее нос, ее рот, ее руки, и в этом разговоре не было места для Ольги. Ее вообще ни в чем не было места.

— А чего она такая сонная? — спросила Марья Алексеевна. — Ты ее как кормишь? Может, недоедает?

— Ольга ее грудью кормит, — сказала Лариса Петровна и вздохнула так, будто это было чем-то предосудительным. — Но я думаю, пора уже смеси вводить. Молоко у нее, наверное, уже не такое питательное.

— В три месяца? — переспросила Марья Алексеевна. — Рановато.

— Ну если молока мало, то надо докармливать, — Лариса Петровна говорила так, будто Ольги не было в комнате. — Я заметила, что Маша часто плачет после кормления. Значит, не наедается.

— Дайте мне ее, — сказала Ольга, и голос ее прозвучал глухо, почти безжизненно. — Она хочет есть.

— Ты же только что кормила, — удивилась Лариса Петровна. — Час назад.

— Я знаю, когда моему ребенку хочется есть, — сказала Ольга. — Она просыпается и ищет грудь.

— Ну иди, покорми, — махнула рукой Лариса Петровна. — Но я все равно считаю, что ее пора докармливать.

Ольга взяла дочь из рук старухи и почувствовала, как та нехотя разжимает пальцы, как смотрит с недовольством. Машенька заплакала громко, и Ольга понесла ее в комнату, закрыла дверь и присела на кровать, прижимая девочку к груди.

— Ну тише, тише, моя хорошая, — шептала она, пока Машенька искала грудь, хныкала, извивалась. — Мама здесь, мама никуда не уйдет.

Она кормила дочь и слушала, как в гостиной разговаривают свекровь и ее мать:

— Она что, всегда такая нервная?

— Ой, мама, не говори, — Лариса Петровна вздохнула. — Я уже устала от нее. Все время обижается, все время что-то не так. Я помогаю, пытаюсь облегчить жизнь, а она воспринимает это в штыки. Денис сказал, что она даже просила меня не брать Машу на руки, когда та плачет. Представляешь? Как будто я ее украсть хочу.

— Совсем с ума сошла молодежь, — Марья Алексеевна говорила громко, нарочито громко, так, чтобы Оля могла слышать. — Матери помогают, а они обижаются. Мы в свое время рады были, когда свекровь помогала.

— Она говорит, что я ее ребенка ворую, — продолжала Лариса Петровна. — Мама, ну какая же это кража? Я просто хочу понянчиться с внучкой.

Ольга сидела и кормила дочь, и слезы текли по ее лицу, капали на Машенькину щеку. Слова проникали в нее как ножи, и она не знала, как защититься, как сказать им, чтобы они замолчали, чтобы они оставили ее в покое, чтобы они перестали делать вид, что ее не существует.

— Ты должна быть тверже с ней, — сказала Марья Алексеевна. — Это твой дом, ты здесь хозяйка. Она должна понимать, где ее место. Приютили, дали крышу над головой, а она еще нос воротит. Неблагодарная.

Ольга закрыла глаза. Зажала уши ладонями, но все равно слышала — голоса проникали сквозь кожу, сквозь стены, сквозь все преграды, которые она пыталась выстроить вокруг себя.

Когда Машенька наелась и уснула, Ольга вышла в гостиную. Лариса Петровна и Марья Алексеевна сидели на диване, пили чай и о чем-то оживленно беседовали. Увидев Ольгу, они замолчали.

— Я хочу поговорить, — сказала Ольга. Она стояла посреди гостиной, чувствуя себя маленькой, ничтожной, чужой в этой квартире, которая не была ее домом. — Я хочу, чтобы вы меня выслушали.

— Ну мы слушаем, — сказала Лариса Петровна с легкой иронией, отставляя чашку.

— Я не хочу, чтобы вы брали Машу каждый раз, когда она плачет, — начала Ольга, и голос ее дрожал. — Я хочу, чтобы вы давали мне самой ее успокаивать. Я хочу, чтобы вы спрашивали меня, прежде чем взять ее на руки. Я ее мать, и я хочу сама заботиться о ней.

— Оля, ну что за глупости, — Лариса Петровна покачала головой. — Я же просто помогаю тебе.

— Я не прошу помощи, — сказала Ольга. — Я прошу, чтобы меня уважали как мать.

— А кто тебя не уважает? — Марья Алексеевна вскинула голову и посмотрела на Ольгу с прищуром. — Ты уже начинаешь? Ты пришла в чужой дом, тебя здесь приняли, тебе помогают, а ты устраиваешь скандалы?

— Я не устраиваю скандалы, — Ольга почувствовала, что ее голос становится тоньше, слабее, что она проигрывает эту битву, даже не начав ее. — Я просто прошу уважать мои границы.

— Какие границы? — спросила Лариса Петровна. — Ты живешь в моей квартире, пользуешься моими вещами, и ты говоришь о границах?

— Я не просила этого, — сказала Ольга, и в голосе ее послышались слезы. — Я не просила жить в вашей квартире. Я хотела бы иметь свой дом, но у меня нет денег, нет работы и я не могу уйти.

— Ага, — Марья Алексеевна наклонилась вперед. — Не можешь уйти, потому что некуда. А еще потому, что ты сейчас без мужа никуда не денешься. Вот и веди себя прилично. Не кусай руку, которая тебя кормит.

— Я не кусаю, — Ольга чувствовала, что земля уходит из-под ног. — Я просто говорю о своих чувствах.

— О чувствах, — Лариса Петровна усмехнулась. — Ты думаешь, у меня нет чувств? Я бабушка и тоже люблю эту девочку. Я тоже хочу быть с ней. А ты пытаешься меня от нее отдалить.

— Я не пытаюсь отдалить, — сказала Ольга. — Я пытаюсь защитить себя.

— От чего? — спросила Марья Алексеевна. — От того, что тебе помогают? Странная у тебя защита.

Ольга повернулась и ушла. Она не стала ничего говорить — зачем? Они не слышали ее. Они не хотели слышать. Для них она была просто приживалкой, женщиной, которая родила ребенка и теперь должна сидеть тихо и радоваться, что не выгоняют.

Она зашла в комнату, закрыла дверь, села на пол рядом с кроваткой, где спала Машенька, и заплакала. Так, как плачут в детстве, когда кажется, что мир рушится и никто не придет на помощь. Она плакала и гладила крошечную ручку дочери, которая спала, не зная о боли матери, и думала о том, что это — единственное, что у нее есть. Только эта маленькая девочка, только эти десять пальчиков, которые сжимали ее грудь во время кормления, только этот сладкий запах молока и детского крема, который въелся в подушку.

Она не знала, что делать. Она не знала, как защитить себя и свою дочь от этих двух женщин, которые считали, что имеют на нее больше прав, чем она сама. Она не знала, куда идти, к кому обратиться, у кого попросить помощи.

И когда Денис пришел вечером с работы, она сказала ему:

— Денис, я не могу больше. Не могу жить с твоей матерью. Не могу видеть, как она берет Машу и говорит, что я плохая мать. Я хочу уехать куда угодно. Хочу жить отдельно.

— Оль, ну куда ты уедешь? — спросил Денис, и в голосе его послышалась та же усталость. — У нас нет денег на квартиру.

— Я найду работу, — сказала Ольга. — Я найду что угодно. Но я не могу здесь оставаться.

— Ты не можешь работать с грудным ребенком, — сказал Денис. — Мы не сможем снять квартиру, мы не потянем.

— Тогда я уеду к матери, — сказала Ольга. — Она меня примет.

— К матери? — Денис уставился на жену. — Ты хочешь уехать от меня?

— Я хочу уехать от твоей матери, — сказала Ольга. — Я хочу, чтобы меня перестали называть неблагодарной и плохой матерью. Я хочу быть матерью своей дочери. Без помощников, которые забирают ее у меня каждый раз, когда она плачет.

— Оль, это же моя мать, — сказал Денис. — Она не сделает тебе плохо.

— Она делает, — сказала Ольга. — Каждый день.

Денис молчал. Стоял посреди комнаты, смотрел на жену, которая сидела на полу рядом с кроваткой дочери, и не знал, что сказать. А Ольга смотрела на него и видела, что он не понимает. Никогда не поймет. Потому что для него мать — это святое, а жена — это та, которая должна терпеть, уступать, не создавать проблем.

Но Ольга больше не хотела терпеть.

Она встала, подошла к шкафу, достала чемодан и начала складывать вещи. Она действовала быстро, уверенно, хотя руки ее дрожали. Она не знала, что будет завтра, не знала, куда поедет, не знала, как объяснит все матери, которая живет в другом городе, но она знала одно: она больше не останется здесь.

— Оль, ты что делаешь? — Денис подошел к ней, попытался взять за руку. — Ты с ума сошла?

— Я не сошла с ума, — сказала Ольга, не оборачиваясь. — Я просто хочу жить так, как я хочу.

— Оль, ну подумай, — сказал Денис. — У тебя нет денег, нет жилья, работы. Куда ты поедешь?

— К матери, — повторила Ольга. — Она ждет меня. Она знает, как я страдаю. Она звонила мне вчера и говорила, что если что, я могу приехать.

— Ты серьезно? — Денис смотрел на нее так, будто видел впервые. — Ты готова разрушить семью из-за того, что моя мама берет Машу на руки?

— Я не разрушаю семью, — сказала Ольга. — Я спасаю себя и свою дочь. Потому что если я останусь здесь, я сойду с ума. Я не хочу слышать каждый день, что я плохая мать. Я не хочу видеть, как твоя мать говорит Маше, что бабушка лучше. Я не хочу, чтобы моя дочь думала, что ее мать никто.

Она закрыла чемодан и взяла на руки спящую Машеньку. Девочка проснулась от движения, заплакала, но Ольга прижала ее к себе, зашептала что-то нежное, и ребенок снова затих.

— Я уезжаю, — сказала Ольга, глядя на мужа. — Ты можешь поехать со мной или остаться здесь. Выбирай.

Денис стоял и молчал. Он смотрел на жену, на дочь, на чемодан, и на его лице отражалась такая мука, что Ольге стало почти жаль его. Почти. Но она не могла позволить себе эту жалость, потому что если бы она позволила — она бы осталась. А остаться значило погибнуть.

— Оль, я не могу, — сказал Денис. — Я не могу уехать от матери. Ты понимаешь? Это же моя мать.

— Я понимаю, — сказала Ольга. — Поэтому я уезжаю одна.

Она вышла из комнаты. Прошла через гостиную, мимо Ларисы Петровны и Марьи Алексеевны, которые сидели на диване и смотрели телевизор. Они обернулись, увидели Ольгу с чемоданом и ребенком, и на их лицах отразилось удивление.

— Оля, ты куда? — спросила Лариса Петровна. — Что случилось?

— Я уезжаю, — сказала Ольга, не оборачиваясь. — Я больше не могу жить здесь.

— Да что ты делаешь? — Лариса Петровна вскочила. — Ты с ребенком? Куда ты поедешь ночью? Ты сошла с ума?

— Я не сошла с ума, — сказала Ольга, открывая входную дверь. — Я просто хочу быть матерью своей дочери. Без ваших советов, без вашей помощи, без вашего «ты все делаешь неправильно». Я уезжаю.

Она вышла на лестничную площадку и закрыла за собой дверь. И в тот момент, когда дверь захлопнулась, она почувствовала страх. Но вместе с этим чувство облегчения. Она сделала это. Она ушла.

Машенька заплакала и Ольга прижала ее к себе, начала качать, успокаивать, и в этом движении, в этом звуке, в этом тепле, которое исходило от маленького тельца, она нашла ту самую силу, которой ей не хватало. Она была матерью. Настоящей. И никто, никто не имел права говорить ей, что она плохая.

Она спустилась вниз, вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, но она почти не заметила его. Она достала телефон, нашла номер матери, нажала вызов.

— Мама, — сказала она, и голос ее дрожал. — Я еду к тебе с Машей. Можно?

— Конечно, доченька, — сказала мать, и голос ее звучал так спокойно, так уверенно, так тепло, что Ольга почувствовала, как слезы снова подступают к глазам. — Конечно, приезжай. Я всегда тебя жду.

Ольга села в такси, назвала адрес вокзала, и машина тронулась. Она смотрела в окно на город, который не был ее городом, на дома, которые не были ее домами, и думала о том, что она все сделала правильно. Она должна была уйти. Ради себя. Ради своей дочери. Потому что, если бы она осталась, она бы растворилась, исчезла, стала бы просто тенью своей свекрови.

Через три часа она сидела в поезде, качала Машеньку и смотрела, как за окном проплывают огни ночного города. Девочка уже не плакала, она лежала на руках матери и тихо посапывала.

— Ну что, моя хорошая, — шептала Ольга, гладя дочь по спинке. — Мы уезжаем. Мы начинаем новую жизнь. Только ты и я. И никто не скажет нам, что мы делаем что-то не так.

Она знала, что впереди будет трудно. Что придется искать работу, как-то устраивать свою жизнь. Но она знала и другое: она больше никогда никому не позволит украсть ее ребенка. Никогда. Она будет защищать свою девочку так, как должна защищать мать.

Поезд набирал скорость, и Ольга закрыла глаза. Впервые за три месяца она чувствовала себя спокойно. Впервые за три месяца она знала, что завтрашний день принесет ей только то, что она выберет сама. И никто больше не будет решать за нее, как жить, как растить дочь, как быть матерью.

— Все будет хорошо, — сказала она вслух, и в голосе ее прозвучала такая уверенность, что она сама удивилась. — Все будет хорошо, моя девочка. Мы справимся.

Машенька чмокнула во сне.

Поезд уносил их в новую жизнь, ту, где никто не мог сказать ей, что она плохая мать.