Марк стоял в коридоре своей квартиры и смотрел на телефон, который продолжал светиться от входящих сообщений. Экран мигал, как новогодняя гирлянда, только радости от этого не было никакой.
Сестра писала без остановки: длинные голосовые, короткие текстовые, снова голосовые, потом опять текст. И всё это сливалось в один сплошной поток, от которого начинало ломить виски.

Он не читал. Просто смотрел, как всплывают уведомления, как мелькают первые строчки, которые всё равно невозможно не увидеть: «Ты серьёзно?», «Это же твоя племянница», «Ты понимаешь, что она не ест уже третий день?». Марк провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами щетину.

Семь лет.
Семь лет назад он взял в приюте маленького щенка, который сидел в углу вольера и смотрел на всех такими грустными глазами, будто уже всё про этот мир понял и ничему не удивляется.

Тогда Марк еще снимал однушку, работал, как проклятый, и щенок был единственным живым существом, которое ждало его дома. Не мать, не отец, не друзья, а именно этот комок шерсти, который сначала боялся собственной тени, а потом вырос в огромного лохматого пса с глазами цвета тёмного янтаря и привычкой класть голову хозяину на колени, когда тот смотрел телевизор.
Гром. Так его звали. Полное имя было Громобой, но это осталось в документах из приюта, а дома он был просто Громом, и когда он бежал по парку, казалось, что земля дрожит.

Два дня назад ветеринар в клинике на Ленинском, куда Марк привёз пса после того, как тот перестал есть и начал скулить по ночам, посмотрел снимки, потом отложил их в сторону и сказал то, что Марк уже сам понимал, но надеялся, что ошибается. Опухоль. Селезёнка. Нужна операция, потом курс химиотерапии, поддерживающая терапия, и всё это выльется в кругленькую сумму.

Врач называл цифры, Марк кивал, записывал на листке, который ему дали на ресепшене, и с каждой новой цифрой понимал, что его накопления, которые он собирал последние три года, откладывая с каждой зарплаты, уходят в никуда. Триста тысяч. Ровно столько у него было. И ровно столько, сколько нужно было, чтобы дать Грому шанс.

А потом позвонила сестра.

Ирина старшая, ей тридцать четыре, у неё муж, который вечно в разъездах, и дочь Настя, которой двенадцать. И у Насти начались проблемы. Не со здоровьем, слава Богу, но с чем-то другим, о чем Ирина не говорила. Марк тогда ещё не понимал, что именно происходит, но Ирина просила двести шестьдесят тысяч. Срочно. Он сказал, что денег у него нет.
А теперь она узнала про Грома. Как, Марк не знал. Наверное, через мать, которой он сказал пару слов. И вот теперь телефон разрывался.

Марк прошёл на кухню, сел за стол, положил телефон. Через секунду тот завибрировал снова. Потом ещё раз. Потом зазвонил. Он взял трубку.

— Ты вообще нормальный? — голос Ирины был звенящим, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты понимаешь, что ты пса спасаешь, а мою дочь убиваешь?

— Ира, — Марк сказал это тихо, потому что горло пересохло и слова шли с трудом. — Давай без этого. Ты знаешь, что Гром для меня значит.

— А Настя для тебя что значит? — она выкрикнула это так, что динамик захрипел. — Ноль? Пустое место? Ты вообще слышишь себя? Ты собираешься потратить триста тысяч на шавку, которая всё равно сдохнет через год, а моя дочь…

— Не смей.

Марк сам не ожидал, что скажет это. Но сказал, и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Может быть, последняя ниточка, которая ещё связывала его с сестрой.

— Что, не смей? — Ирина теперь говорила сдавленно, будто давилась словами. — Правду не хочешь слышать? А что врачи говорят? У собаки твоей шансы пятьдесят на пятьдесят? А Настя человек, она твоя племяннница. Ты понимаешь разницу?

— Я понимаю, — он смотрел на стену, где висела фотография Грома, сделанная три года назад в парке, где тот сидел на траве, высунув язык, и улыбался так, как умеют улыбаться только собаки. — Я всё понимаю. Но Гром для меня не просто собака. Он семь лет со мной. Семь лет. Он был со мной, когда я…

— Ой, да брось ты! — перебила Ирина. — Когда ты что? Когда тебе было плохо? А тебе не плохо будет, если Настя пропадёт? Ты думаешь, я к тебе просто так обратилась? Думаешь, мне легко просить? Я знаю, что ты копишь, я знаю, что ты никому не должен, и я думала, что ты войдёшь в положение. А ты… ты как чужой.

— Я не чужой, — Марк сжал свободную руку в кулак, потом разжал. — Но ты просишь меня выбрать между твоим ребёнком и моей собакой. Ты сама понимаешь, что это невозможно?

— Невозможно, когда выбора нет! А у тебя есть выбор! Ты можешь взять кредит! Ты работаешь, у тебя стабильный доход, тебе любой банк даст!

— Кредит, — Марк усмехнулся, но это была не усмешка, а гримаса. — Ты знаешь, сколько я буду его выплачивать? Год. Два. А если Гром не выживет? Я останусь и без денег, и без него. И с долгом.

— А если с Настей что случится? — Ирина теперь перешла на шёпот, и это было хуже крика. — Ты об этом подумал? Ты подумал, что будет с ней, если эти люди не получат своё? Ты вообще знаешь, что это за люди?

Марк молчал. Он не знал. Ирина не говорила. Только намекала, что всё серьёзно, что это не просто школьные разборки, что Настя влезла во что-то, из чего её нужно вытаскивать, и вытаскивать быстро.

— Так расскажи мне, — сказал он наконец. — Расскажи, что случилось. Не общими словами, а конкретно. Я хочу знать, на что ты просишь

Ирина замолчала. Марк слышал, как она дышит — тяжело, с присвистом, будто после бега. Потом она заговорила, и голос у неё был уже не злой, а какой-то надломленный, как будто она выкладывала на стол что-то, что держала в себе месяцами.

— Настя влезла в ставки, — сказала она. — Онлайн казино. Эти долбанные сайты, где всё просто, где можно с телефона, где никто не проверяет возраст. Она сначала просто смотрела, потом начала играть, потом начала проигрывать, а потом… потом она взяла деньги. У меня из кошелька. Из заначки, которая была на чёрный день. А когда не хватило, пошла к этим… к этим ублюдкам, которые дают в долг школьникам под проценты. Ты понимаешь? Двенадцать лет, Марк. Двенадцать. Она взяла двадцать тысяч, а теперь отдавать нужно двести шестьдесят. Они ей звонили, писали, говорили, что приедут домой, угрожали, что… я не знаю, что ещё. Я не знаю, что делать. У меня нет таких денег. У нас с мужем нет таких денег. Мы всё, что было, потратили на ремонт, на машину. А эти… эти твари звонят каждый день. Каждый. И я не знаю, что они сделают, если мы не отдадим.

Марк слушал и чувствовал, как внутри всё холодеет. Двенадцать лет и ставки. Долги. Люди, которые звонят каждый день. Он представил Настю — худенькую девочку с косичками, которая ещё год назад играла в куклы и боялась темноты, — и представил, как она сидит с телефоном, как ставит деньги, проигрывает и берёт в долг у взрослых мужиков, которые потом начинают звонить и угрожать. И ему стало страшно.

— Почему ты раньше не сказала? — спросил он. — Почему ты не сказала мне сразу, как узнала?

— Потому что я думала, что справлюсь! — Ирина снова сорвалась на крик. — Потому что я думала, что найду деньги, что займу у кого-то, что муж что-то придумает! Я не хотела, чтобы ты знал! Я не хотела, чтобы кто-то знал! Ты понимаешь, какой это позор? Ты понимаешь, что будет, если узнают в школе? Что будет с Настей? Её заклюют, затравят. Она и так на грани, она плачет каждый день, она боится выходить из дома. А ты… ты сидишь там со своей собакой и рассуждаешь, что тебе, видите ли, жалко денег!

— Мне не жалко денег, — Марк сказал это твёрдо. — Мне жалко Грома. И я не сижу и не рассуждаю. Я пытаюсь понять, что мне делать. Потому что если я отдам тебе всё, что у меня есть, то Гром умрёт. Ты это понимаешь? Он умрёт через месяц. Может, через два. И я буду сидеть и знать, что мог его спасти, но не стал.

— А я буду сидеть и знать, что могла спасти Настю, но не стала, — Ирина теперь говорила очень тихо. — Потому что ты не помог. Потому что ты выбрал собаку.

— Я никого не выбирал! — Марк повысил голос. — Я не могу выбирать между тобой и Громом! Это нечестно!

— Нечестно? — Ирина засмеялась, но это был не смех, а какой-то злой звук. — Нечестно, когда твоя дочь влезает в долги, а твой брат отказывается помочь, потому что ему жалко псину! Нечестно, когда я звоню тебе, плачу, прошу, а ты говоришь «прости, я не могу»! Нечестно, когда ты живёшь один, тратишь деньги только на себя, копишь на что-то, а когда твоей семье нужна помощь, ты говоришь, что не можешь! Это нечестно, Марк! А то, что ты сейчас говоришь, — это просто отмазка!

— Это не отмазка! Это моя жизнь, моя собака! Он семь лет со мной! Семь лет! Он был рядом, когда никого не было! Когда меня уволили и я впал в депрессию. Он был! А ты… ты тогда даже не звонила! Ты не спросила, как я! А теперь ты звонишь и требуешь, чтобы я отдал всё, что у меня есть!

— Потому что у меня больше никого нет! — закричала Ирина. — Потому что ты единственный, у кого есть деньги! И я не знаю, к кому ещё идти! Если ты не поможешь, то я не знаю, что будет! Ты понимаешь?

Она замолчала. Марк слышал, как она плачет. И он стоял посреди кухни, сжимая телефон, и чувствовал, как внутри всё разрывается на части. Потому что она была права и он был прав.
И эти две правды не сходились.

— Сколько у тебя есть? — спросил он наконец.

— Что? — Ирина не поняла.

— Сколько у тебя есть? Своих. Сколько вы можете собрать?

— Я… — она запнулась. — У меня есть сорок. Может, пятьдесят. Муж обещал занять у кого-то ещё тридцать. Но это всё равно не хватает. Нам нужно двести шестьдесят. Двести шестьдесят, Марк. И у нас нет.

Марк посмотрел на фотографию Грома на стене. Пёс смотрел на него с карточки, высунув язык, счастливый, живой. Марк подумал о том, что будет, если он отдаст деньги. Подумал о том, что будет, если не отдаст. И понял, что не может выбрать. Не может. Потому что и то и другое неправильно. И то и другое больно.

— Я не могу отдать тебе всё, — сказал он. — Гром умрёт. Я не могу.

— Значит, ты выбрал.

— Я не выбрал. Я просто… — он замолчал. Потом сказал: — Я могу дать тебе сто. Сто тысяч. Остальное мне нужно на операцию. Это всё, что я могу. Больше не могу.

Ирина помолчала, потом сказала:

— Сто. Ты даёшь сто.

— Да.

— А остальные сто шестьдесят?

— Не знаю. Занимай. Проси. Делай что хочешь. Но я не могу дать больше. Прости.

— Прости, — повторила Ирина. — Ты говоришь «прости», как будто это что-то меняет. Как будто это что-то значит.

— Это значит, что я не знаю, что делать. Это значит, что я тоже не сплю ночами. Это значит, что я не могу выбрать между тобой и собакой. Вот что это значит.

Ирина снова замолчала. Потом сказала:

— Ладно. Сто. Хорошо. Переводи на карту. Остальное мы как-нибудь сами.

— Ира…

— Не надо. Просто переводи. И знай, что я тебя не прощу. Ты можешь сейчас решить все наши проблемы, но выбираешь псину.

— Он не псина, — сказал Марк.

— Все, переводи сто тысяч, — сказала Ирина.

Она положила трубку. Марк стоял ещё долго, сжимая телефон в руке. Потом перевёл сто тысяч и сел на пол, рядом с Громом, который спал на своём месте. Пёс почувствовал его, приоткрыл один глаз, лизнул руку и снова заснул. Марк сидел, гладил друга, думал о Насте. Думал о том, что, наверное, он всё-таки поступил неправильно. Но по-другому не мог. Просто не мог.

Операция прошла через неделю. Марк взял отгул, просидел в коридоре клиники четыре часа, потом ещё два. Врач вышел уставший, но сказал, что всё прошло хорошо, что опухоль удалили, что теперь главное не пропустить метастазы. Марк кивал, слушал, запоминал. Потом вошел в кабинет и увидел, что Гром лежит, смотрит на него и слабо виляет хвостом.

— Ты выжил, — сказал Марк. — Ты выжил, старик.

Гром лизнул его руку.

Через две недели позвонила мать.

— Ира сказала, ты дал сто, — сказала она. — Это правда?

— Правда.

— А остальное?

— Остальное ушло на Грома. Ему сделали операцию и нужно лечение.

Мать сказала:

— Ты знаешь, что она взяла кредит? Под проценты. Ужасные проценты. Она теперь будет выплачивать его три года.

— Я не знал, — сказал Марк.

— Теперь знаешь. И знаешь, что она тебя ненавидит? Что она всем говорит, что ты предал семью? Что ты выбрал собаку?

— Знаю.

— И ты всё равно это сделал?

— Да.

Мать вздохнула.

— Я не знаю, правильно ли ты поступил. Не знаю. Но я знаю одно: ты должен с ней поговорить. Не сейчас, а когда всё уляжется. Поговорить. Потому что если вы не поговорите, то так и будете друг друга ненавидеть до конца жизни. А это неправильно. Это неправильно, Марк.

— Я знаю, — сказал он. — Я поговорю потом.

— Поговори, — сказала мать. — Ладно. Пока.

— Пока.

Марк положил трубку и посмотрел на Грома. Пёс спал на своём месте, свернувшись клубком, и его бок медленно поднимался и опускался. Марк подошёл, сел рядом, положил руку на тёплую шерсть. Он не знал, правильно ли он поступил. Не знал, простит ли его сестра.
Но он знал одно: Гром жив. И Настя в порядке. И, может быть, когда-нибудь они смогут поговорить.