Корпоратив в честь Нового года проходил в загородном ресторане с панорамными окнами, за которыми медленно опускался синий зимний вечер. Уже к девяти часам веселье вышло на ту стадию, когда галстуки ослаблены, рубашки расстегнуты на одну пуговицу, а разговоры становятся громче и бессмысленнее.

Артём сидел в центре компании из отдела продаж, где его любили за умение рассказать анекдот вовремя и за то, что он никогда не сдавал никого начальству. В руке у него был уже четвертый или пятый бокал игристого, он не считал, голова приятно кружилась, и весь мир казался доброжелательным.

Рядом с ним сидела девушка из смежного отдела — Олеся, кажется, её звали, хотя он не был уверен до конца, потому что видел её раньше раза два в коридоре и никогда не разговаривал. У неё были длинные светлые волосы, уложенные в небрежную прическу, и платье цвета спелой вишни, которое сидело так, что Артём ловил себя на том, что смотрит в её сторону чаще, чем следовало бы. Она смеялась над чьей-то шуткой, запрокидывая голову, и на шее у неё поблескивала тонкая цепочка.

— Артём, а ты чего такой задумчивый? — спросила она, поворачиваясь к нему, и улыбнулась так, словно они были знакомы сто лет.

— Да не задумчивый я, — отмахнулся он.

Хотя на самом деле в этот момент он как раз думал о том, что дома его ждёт Катя, жена, с которой они вместе уже семь лет, три из которых встречались и четыре прожили в браке. Она наверное, сейчас сидит перед телевизором с пледом на коленях и ждёт его звонка. Он собирался позвонить. Честно собирался.

— А по-моему, задумчивый, — настаивала Олеся, подсаживаясь ближе.

От неё пахло духами с нотами ванили и чего-то ещё, сладкого и дурманящего. Этот запах смешивался с алкоголем в его крови, создавая гремучую смесь.

— Ты всё время смотришь в окно, как будто ждёшь, что там Дед Мороз появится.

— Может, и жду, — усмехнулся Артём, отпивая из бокала. — Мне подарок положен.

— Какой?

— Не скажу. Секрет.

Она засмеялась снова, и её рука на мгновение коснулась его предплечья. Вроде бы случайно, но Артём почувствовал это прикосновение сквозь рубашку, и оно показалось ему горячим. Он знал, что делает глупость. Знал каждой клеточкой своего пьяного мозга, который ещё сохранял остатки здравого смысла. Но тело уже не слушалось, оно реагировало быстрее, чем думала голова.

— Слушай, а пойдём покурим? — предложила Олеся, поднимаясь. — Только не на улицу, там дубак. Я знаю, где здесь можно.

— Я не курю, — сказал Артём, но тоже встал.

— И я не курю. Но там классно, поверь.

Она взяла его за руку и потянула за собой, и он пошёл, оглянувшись на стол. Его коллеги были заняты кто чем — кто-то спорил о политике, кто-то пытался танцевать, кто-то просто спал, уронив голову на сложенные руки.
Никто не заметил, как они вышли. Олеся вела его по коридору мимо закрытых дверей и остановилась у двери с табличкой, которую Артём не успел прочитать.

— Здесь? — спросил он тупо.

— Здесь, — сказала она и открыла дверь.

Это был туалет — просторный, с зеркалами в полный рост и раковинами из чёрного камня, с диванчиком в углу и мягким светом, который делал всё вокруг каким-то нереальным. Олеся зашла первой, Артём за ней. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая шум ресторана, музыку и голоса, оставляя их вдвоём в этом пространстве, где время будто остановилось.

— Ну и зачем мы здесь? — спросил Артём, хотя уже знал ответ.

— А ты как думаешь? — она повернулась к нему, и в её глазах было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание.

Дальше всё происходило как в тумане. Он помнил её губы, горячие и настойчивые, помнил, как его руки сами собой оказались на её талии, помнил, как она расстегивала пуговицы на его рубашке. Он думал, что надо остановиться, надо сказать «нет», вспоминал про Катю, которая ждёт его дома. Но вместо этого прижимал Олесю к стене и целовал её шею. И всё вокруг было пьяным и сладким, и совесть молчала, задавленная алкоголем и желанием.

Потом они сидели на диванчике, и Олеся поправляла платье, и Артём смотрел на своё отражение в зеркале, и ему казалось, что это не он, а кто-то другой. Чужой мужчина с растрепанными волосами и красными пятнами на щеках. Он уже не чувствовал ни радости, ни удовлетворения. Только смутное беспокойство, которое поднималось откуда-то из глубины, как муть со дна пруда.

— Ты чего? — спросила Олеся, поправляя цепочку.

— Ничего, — сказал он. — Пойдём.

Они вернулись в зал порознь, и никто ничего не заметил. Артём просидел ещё часа полтора, смеясь над чьими-то шутками, но всё это было как во сне. Он вызвал такси в половине первого ночи, доехал до дома, поднялся на свой этаж, открыл дверь и лёг спать, даже не включив свет в спальне, чтобы не разбудить Катю.

Утро пришло с головной болью, сухостью во рту и ощущением, что в череп кто-то залил свинец. Артём открыл глаза, уставился в потолок и попытался собрать вчерашний вечер по кусочкам, как разбитую вазу. Корпоратив. Игристое. Олеся. Коридор. Дверь с табличкой. И потом — вспышка, которая пронзила его насквозь, заставив сесть на кровати рывком, от которого закружилась голова.

Господи! Господи, что он натворил.

Он сидел, сжимая одеяло, и смотрел на Катю, которая спала рядом, повернувшись к нему спиной. Её волосы разметались по подушке, и она дышала ровно и спокойно. Артём почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от похмелья, и от стыда.

Он не мог ей не сказать. Он знал, что если промолчит, это будет гнить в нём, как заноза, и в конце концов вылезет наружу, и тогда будет ещё хуже. Он должен был признаться.

Катя проснулась через двадцать минут, потянулась, посмотрела на него и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него всегда теплело в груди.

— Ты чего такой? — спросила она. — Бледный, как смерть. Перепил вчера?

— Катя, — сказал он, и голос его сорвался. — Мне надо тебе кое-что сказать.

Она села, прислонившись к изголовью, и выражение её лица изменилось. Появилась внимательная настороженность, как у человека, который готовится слушать что-то неприятное.

— Говори.

И он рассказал. Всё, как было — про пьянку, про Олесю, про туалет, про то, что не помнит половину, но что помнит достаточно, чтобы знать, что это было. Он говорил и смотрел на неё, ожидая слёз, истерики, ожидая, что она вскочит и начнёт швырять вещи, что она выгонит его из дома, что она скажет, что никогда его не простит. И он примет это, потому что заслужил.

Но Катя не заплакала. Она сидела неподвижно, и лицо её оставалось гладким, как стекло, и в глазах не было ни слёз, ни даже удивления.

— Понятно, — сказала она, когда он закончил. — Спасибо, что сказал.

— Катя, я…

— Подожди.

Она подняла руку, останавливая его, и помолчала с минуту, глядя куда-то мимо него, как будто видела там что-то, чего он не видел.

— Значит, так, — произнесла она наконец. — Я не буду устраивать сцен. Но и делать вид, что ничего не произошло, я тоже не буду.

— Я понимаю, — сказал Артём. — Я всё понимаю. Я готов на всё, чтобы ты меня простила.

— Я тебя не прощаю, — сказала Катя спокойно. — Я тебя не прощаю, но и не ухожу. Просто теперь у меня тоже есть право. Ты переспал с другой женщиной. Значит, и я могу переспать с другим мужчиной.

Артём почувствовал, как пол уходит из-под ног.

— Что?

— То, что слышал. Я не говорю, что сделаю это прямо сейчас. Но когда-нибудь, когда я сама решу, я это сделаю. И я тебе не скажу. Это будет моё дело.

— Катя, это же… это же не решение проблемы, — пробормотал он. — Это же… месть.

— Это справедливость, — поправила она. — Ты изменил мне. Я даю тебе шанс сохранить семью, но не бесплатно. Ты должен принять мои условия.

— А если я не приму?

— Тогда я уйду. Прямо сейчас, сегодня. Соберу вещи и уйду, и ты меня больше не увидишь.

Он смотрел на неё и не узнавал. Эта женщина, которая семь лет была рядом, которая смеялась над его шутками, которая готовила ему завтраки по выходным, которая плакала над фильмами и боялась пауков — эта женщина сейчас говорила с ним как прокурор.

— Хорошо, — сказал он, потому что не мог сказать ничего другого. — Хорошо. Я согласен.

— Вот и договорились, — сказала Катя и встала с кровати. — Завтракать будешь?

Она ушла на кухню, а Артём остался сидеть на кровати.

Жизнь пошла своим чередом. Катя ни разу не упомянула о том, что случилось. Она не вспоминала Олесю, не спрашивала, что он чувствовал, не требовала подробностей. Она улыбалась ему за завтраком, болтала о работе, обсуждала планы на выходные, смотрела с ним сериалы по вечерам и засыпала, положив голову ему на плечо, как раньше. Всё было как прежде, и именно это сводило Артёма с ума.

Потому что каждый раз, когда она задерживалась на работе хотя бы на полчаса, когда она говорила, что идёт к подругам, когда она уходила в магазин и возвращалась через два часа вместо одного, у него начиналась паника. Он сидел на диване и представлял, как она стоит в чьей-то квартире, как улыбается кому-то другому, как этот кто-то касается её руки, её плеча, её лица. Он представлял её с другим мужчиной, и эти картины были такими яркими, что он почти видел их наяву.

Первые месяцы он держался. Он не звонил ей каждые десять минут, не устраивал допросов, когда она возвращалась, не проверял её телефон. Он старался быть идеальным мужем — готовил ужины, дарил цветы без повода, говорил комплименты, которых раньше не говорил, и надеялся, что этого достаточно. Надеялся, что она передумает. Надеялся, что её слова были просто способом причинить ему боль, а не настоящим планом.

Но шли месяцы, и ничего не менялось. Катя оставалась спокойной и ровной, и эта ровность пугала его больше любых скандалов. Он начал замечать мелочи, на которые раньше не обращал внимания — как она одевается, когда идёт куда-то без него, как делает макияж, как долго стоит перед зеркалом. И каждый раз, когда она надевала что-то красивое, чтобы пойти к подругам, у него внутри всё переворачивалось.

Через полгода после признания он впервые не выдержал. Она сказала, что идёт в кино с Леной, и вернулась в одиннадцать вечера, всего на час позже, чем обещала, но этого часа хватило, чтобы он почти сошёл с ума. Он встретил её у двери, и она посмотрела на него с удивлением.

— Ты чего не спишь?

— Ждал тебя.

— Я же говорила, что задержусь. Сеанс поздно начался.

— Ага. Понятно.

Он хотел спросить, точно ли она была с Леной, но сдержался. Проглотил вопрос, улыбнулся, пожелал спокойной ночи. А утром, когда она ушла на работу, он взял её телефон и пролистал переписки. Ничего. Ни одного подозрительного сообщения. Катя с Леной обсуждали фильм, который обеим не понравился.

Артём положил телефон на место и почувствовал себя последним человеком на земле. Он только что рылся в телефоне собственной жены. Он, который никогда в жизни не позволял себе такого, который всегда считал, что доверие основа отношений, теперь копался в её сообщениях, как вор.

Но это не остановило его. Через месяц он снова проверил телефон, и снова ничего. Потом ещё раз, и ещё. Он начал запоминать, как она была одета, когда уходила, и сверять с тем, как она возвращалась. Он проверял, не пахнет ли от неё чужим парфюмом, не изменилась ли причёска, не появилось ли что-то новое в её поведении. Он считал минуты, когда её не было, и если она задерживалась дольше обычного, у него начиналась настоящая истерика — сердце колотилось, руки тряслись, и он едва сдерживался, чтобы не позвонить ей и не спросить, где она, с кем она и чем занимается.

Однажды он не выдержал и позвонил. Она ответила после третьего гудка.

— Артём? Что-то случилось?

— Нет, — сказал он, пытаясь говорить ровно. — Просто… ты сказала, что вернёшься в восемь, а уже девять.

— Я задержалась у Лены. Мы заболтались. Ты же знаешь, как это бывает.

— Ага. Конечно. Просто… я волновался.

— Не надо волноваться, — сказала она мягко. — Я скоро буду.

Она вернулась через полчаса. Он не сказал ей ничего, но всю ночь не мог уснуть, глядя в потолок и представляя, что она делала. Он знал, что это паранойя, что он сходит с ума. Но ничего не мог с собой поделать.

Прошёл год. Год, за который Артём превратился в другого человека — нервного, измотанного, подозрительного. Он похудел, у него появились тёмные круги под глазами, и коллеги на работе начали спрашивать, всё ли у него в порядке. Он отвечал, что да, всё нормально, просто много работы, но сам знал, что дело не в работе.

Катя всё это время оставалась рядом. Она не давала поводов для ревности — и именно это было самым невыносимым. Она была идеальной женой, и в этой идеальности была какая-то издевка, какое-то скрытое торжество, которое он чувствовал, но не мог доказать.

Он начал следить за ней. Не открыто, конечно, он не хотел, чтобы она знала. Но он запоминал номера машин, которые стояли у подъезда, когда она возвращалась. Он проверял её сумку, когда она была в душе. Он даже один раз проследил за ней до торгового центра, где она встречалась с Леной, и простоял в стороне, наблюдая, как они пьют кофе и смеются над чем-то, и чувствуя себя полным идиотом.

В ту ночь он не спал до трёх часов. Лежал рядом с ней, слушал её дыхание и думал о том, что так больше не может продолжаться. Он не мог жить в этом аду, где каждый её шаг был для него пыткой, где каждое её отсутствие было напоминанием о том, что он сделал, и где он сам себя превратил в шпиона и параноика.

Утром он сказал ей, что им надо поговорить. Она кивнула, села напротив него за стол, и лицо у неё было серьёзным.

— Я так больше не могу, — сказал он. — Я знаю, что ты имеешь право. Я знаю, что заслужил. Но я так больше не могу.

— Что именно ты не можешь? — спросила она.

— Жить в этом. Каждый раз, когда ты уходишь, я умираю. Каждый раз, когда ты возвращаешься, я не знаю, что думать. Я проверяю твой телефон, я слежу за тобой, я схожу с ума. Я знаю, что это ненормально. Я знаю, что это моя вина. Но я так больше не могу.

Катя молчала. Она смотрела на него с жалостью.

— Артём, — сказала она наконец. — Я тебе соврала.

Он замер.

— Что?

— Я не собиралась ни с кем спать. Никогда не собиралась. Я сказала это, чтобы ты понял, каково это — когда тебе изменяют. Чтобы ты почувствовал то же, что чувствовала я, когда ты мне признался.

Он смотрел на неё и не понимал.

— Но… ты сказала, что это твоё право. Ты сказала, что сделаешь это, когда решишь. Ты сказала…

— Я знаю, что я сказала. И я видела, как ты мучился весь этот год. Я вижу, как ты проверяешь мой телефон, как следишь за мной, как не спишь ночами. И знаешь что? Мне было тебя жалко. Но я не могла остановиться. Потому что мне было больно. Мне было так больно, что я хотела, чтобы ты чувствовал то же самое.

— Значит… ты не собиралась? — повторил он, пытаясь осознать услышанное.

— Нет. Я не собиралась и не собираюсь. Я не такая. Я не могу спать с кем-то из мести. Но я хотела, чтобы ты боялся. Чтобы ты знал, что это может случиться. Чтобы ты никогда больше не думал, что можно просто так взять и переспать с кем-то на корпоративе, а потом прийти домой и сказать «прости».

Артём молчал. В голове у него было пусто. Он столько времени жил в страхе, столько времени представлял её с другими мужчинами, столько времени проверял её телефон и следил за ней — и всё это оказалось ложью. Она никогда не собиралась ему изменять. Она просто хотела, чтобы он помучился.

— Ты понимаешь, что ты со мной сделала? — спросил он тихо.

— Понимаю, — сказала она. — И мне жаль. Правда жаль. Но я не могла иначе.

— Ты могла просто поговорить со мной. Могла сказать, что тебе больно. Могла…

— Я сказала, что мне больно? — перебила она. — Я сказала, что не держу зла? Я сказала, что всё нормально? Нет, Артём. Я не сказала ничего. Я просто приняла твоё признание и проглотила свою боль. А потом придумала этот план. И знаешь что? Я не жалею.

Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то горькое и тяжёлое.

— Я не могу тебе поверить, — сказал он.

— Я знаю.

— Я не могу просто взять и поверить, что ты не сделаешь этого.

— Я знаю.

— Я всё равно буду думать об этом.

— Я знаю.

— Я всё равно буду проверять твой телефон.

— Я знаю.

Он замолчал. Она тоже молчала. И в этой тишине он вдруг понял, что теперь в его голове навсегда поселился этот червь сомнения, который будет грызть его изнутри, сколько бы она ни клялась, что ничего не было и не будет.

— Я не знаю, что мне делать, — сказал он.

— Живи, — сказала Катя. — Просто живи. И постарайся больше не быть идиотом.

Она встала и ушла в спальню. Артём остался сидеть за столом, думая о том, что теперь всё будет по-другому.

Он пошёл в спальню. Катя лежала на кровати, отвернувшись к стене. Он лёг рядом, но не прикоснулся к ней. Смотрел в потолок и слушал, как она дышит.

Через неделю он снова проверил её телефон. Просто на всякий случай. И ничего там не нашёл. И через две недели проверил. И через месяц. И каждый раз ничего не находил, и каждый раз говорил себе, что это в последний раз.

Но это не был последний раз.