Вот уже третий год Татьяна и Денис жили душа в душу, хотя и называли себя взрослой парой. За плечами у каждого был развод, дети, и финансовые ямы, из которых они выбирались сообща, словно два уставших альпиниста, привязанные одной страховочной веревкой.

Татьяне было тридцать пять, и её сын Саша, шустрый десятилетний пацан жил у её матери, потому что в тесной съёмной однушке, которую они с Денисом снимали, даже кошке было не развернуться, не то что растущему мальчику.

Денис, которому исполнилось тридцать семь, имел за спиной первый брак, закончившийся громким скандалом и алиментами на пятилетнюю дочку Алису, которую бывшая жена, злая и принципиальная женщина по имени Инна, растила в строгости и не подпускала бывшего мужа к ребёнку ближе чем на сто метров без официальных разрешений и опекунских графиков.

Жили они, в общем, как миллионы других людей. Высчитывали, сколько останется от зарплаты после оплаты аренды, продуктов и переводов бывшим жёнам и матерям на содержание детей.
Недавно им, наконец, улыбнулась удача — они нашли просторную двушку в спальном районе за тридцать пять тысяч рублей в месяц, включая коммуналку, и переехали. Вздохнув с облегчением, хоть совокупный доход едва дотягивал до семидесяти тысяч и каждая тысяча была на счету.

И тут случилось событие, которое, казалось бы, должно было стать подарком судьбы. У Виктора Ивановича, отца Дениса, умерла мать — древняя старуха, пережившая войну, перестройку и двух мужей, и оставившая после себя двухкомнатную квартиру. Квартира была с покосившимися дверями и пожелтевшей сантехникой. Татьяна с Денисом, узнав об этом наследстве, обрадовались так, будто выиграли в лотерею.

— Денис, это же судьба! — затараторила Татьяна, когда муж пришёл с работы и бросил ключи на тумбочку. — Она же твоя бабушка! Давай поговорим с твоим отцом, пусть разрешит нам жить в ее квартире. Мы хоть немного отложим на своё жильё.

Денис почесал затылок, хрустнув шеей после долгого дня за компьютером, и невесело усмехнулся.

— Ты моего отца не знаешь, Тань. Он человек старой закалки, каждая копейка у него на учёте. И мачеха моя, Нина Петровна, та ещё хозяйка, а она из него верёвки вьёт. Не думаю, что они нам так просто ключи отдадут.

— А что тут думать? — Татьяна упёрла руки в бока. — Ты единственный сын и единственный внук покойной! У отца эта квартира лишняя, у нас своей нет. Логично же?

Денис, понимая, что спорить с женой бесполезно, кивнул и в тот же вечер набрал отца. Разговор вышел коротким и каким-то слишком официальным. Виктор Иванович сказал, что подумает, посоветуется с женой и перезвонит. И перезвонил через три дня, когда нервы у молодых уже были на пределе.

— Сынок, — начал он своим скрипучим голосом, — мы с Ниной посоветовались. Квартиру сдавать надо, потому что пенсии у нас маленькие, а лекарства дорожают с каждым месяцем. Но вам, как родным, мы сделаем скидку. Живите за двадцать тысяч в месяц плюс коммуналка, это ещё примерно шесть. Итого двадцать шесть. Всё честно.

Денис онемел на несколько секунд, прижимая телефон к уху, а потом переспросил, надеясь, что ослышался:

— Пап, ты серьёзно? Двадцать шесть тысяч за бабушкину квартиру? Мы двушку за тридцать пять снимаем, в новострое, с пластиковыми окнами и кондиционером! Ты нам предлагаешь платить почти столько же за развалюху?

— Не хочешь, не бери, — отрезал Виктор Иванович, и в его голосе прорезалась та железная нотка, которая когда-то заставляла маленького Дениса прятаться под стол. — У нас свои расходы. Бабушка твоя три месяца лежала, мы за ней ходили. Памперсы, лекарства, сиделка из платной конторы — знаешь, сколько это стоило? Нина на сердце жалуется, у меня давление скачет. Каждая копейка на счету. Если вы не возьмёте, мы сдадим чужим людям. Я тебе со скидкой предлагаю.

Денис попытался ещё раз зайти с другой стороны, предложил хотя бы десять тысяч плюс коммуналку, ссылаясь на то, что они родные люди и что он, между прочим, помогает отцу с ремонтом уже много лет, и не за деньги, а бесплатно. Но Виктор Иванович стоял на своём.

— Я тебе, сынок, не благотворительный фонд, — рявкнул он в трубку. — Двадцать тысяч — и ни копейкой меньше. А хочешь дешевле — ищи домик в деревне или ночуй под мостом. У меня своя семья, свои проблемы. Вы взрослые люди, зарабатываете.

Денис бросил трубку, а потом долго ходил по комнате из угла в угол, сжимая кулаки и что-то бормоча себе под нос. Татьяна сидела на кресле, поджав губы, и смотрела на мужа с таким выражением, будто он только что признался, что все эти три года скрывал от неё любовницу.

— Вот это да! — ядовито произнесла она. — Твой отец последний жлоб. Ты сын родной, а он три шкуры драть собрался. А ведь бабушка могла бы и тебе квартирку отписать, помочь. Вот тебе и помощь.

— Да заткнись ты! — огрызнулся Денис, потому что обида душила его, и он не знал, куда её выплеснуть. — Я ему машину чинил, с ремонтом помогал, а он… сво.лочь какая!

Они поссорились тогда знатно, так орали, что даже соседи постучали по батареям. Но к утру помирились и решили, что никуда переезжать не будут, останутся в своей съёмной двушке. А предложение отца — это оскорбление, которое нельзя принимать ни при каких обстоятельствах. Денис даже перестал звонить Виктору Ивановичу, а когда тот сам набрал через неделю и спросил, надумали ли они, сын ответил коротко и жёстко:

— Нет. Ищи других дураков. Мы в твоей развалюхе не нуждаемся.

— Ну и ладно, — спокойно сказал Виктор Иванович. — Уже нашелся желающий.

И повесил трубку.

Эта короткая фраза — «уже нашелся желающий» — засела в голове у Дениса занозой, и он начал названивать риэлторам, чтобы узнать, сколько на самом деле стоит аренда двухкомнатной квартиры в том районе. Ему называли цифры значительно меньше, и Денис успокаивался, думая, что отец теперь будет сидеть и кусать локти, потому что его квартира слишком старая и неликвидная, и никто не даст за неё больше пятнадцати. Но, как оказалось, он ошибался.

Через две недели Татьяна встретила на улице тётю Свету, старую соседку Виктора Ивановича, которая жила этажом выше, и та, будучи известной сплетницей, выложила все новости, как на ладони.

— Ой, Танечка, а вы не знаете? — затараторила тётя Света, хватая её за рукав пуховика. — Квартирку-то бабушкину уже сдали! За тридцать пять плюс коммуналка! Да-да, я сама видела, как приезжали какие-то кавказцы, шумные такие, и договор подписывали. Твой свёкор, Виктор Иваныч, аж светился от радости! Говорит, что им с женой теперь на лекарства до конца жизни хватит.

Татьяна остолбенела. Она ещё пыталась улыбнуться, спросила для приличия, как здоровье свёкра, но в голове уже билась одна единственная мысль: «Тридцать пять тысяч плюс ЖКХ! А нам предлагал за двадцать шесть! То есть на девять тысяч дешевле, чем чужим людям!» Она кое-как попрощалась с тётей Светой и, не заходя домой, позвонила Денису.

— Ты сидишь? — спросила она вместо приветствия.

— А что случилось? — напрягся мужчина.

— Твой отец сдал квартиру за тридцать пять тысяч, плюс шесть коммуналки. Итого сорок одна тысяча! А нам предлагал за двадцать шесть.

Денис молчал так долго, что Татьяна уже подумала, что связь прервалась. Но потом он выдохнул:

— Понял. Больше я ему не сын.

И бросил трубку.

С этого дня началась холодная война. Денис просто испарился из жизни отца с мачехой. Он не звонил, не поздравлял с праздниками, не интересовался здоровьем. А когда Нина Петровна попыталась звонить сама, он не брал трубку. Татьяна тоже не проявляла инициативы, потому что считала себя оскорблённой не меньше мужа. Ведь речь шла об их общем семейном бюджете, о том, что они могли бы откладывать разницу и копить на своё жильё, но жадный свёкор предпочёл чужих людей.

Через два месяца случилось то, что должно было случиться раньше или позже. Виктор Иванович, который последние годы жаловался на давление и сердце, слег с очередным приступом. Нина Петровна вызвала скорую, его увезли в кардиологию, и оттуда она начала обзванивать всех родственников, в том числе и Дениса. Татьяна взяла трубку и услышала плачущий голос мачехи:

— Танечка, умоляю, скажи Денису! Виктору очень плохо, он в реанимации, врачи говорят, что может не выкарабкаться. Он просит сына, всё время бредит, зовёт его. Приезжайте, пожалуйста!

Татьяна растерялась. Она не любила свёкра, считала его скрягой и человеком с чёрствым сердцем, но не могла же она отказать умирающему? Она подошла к Денису, который сидел в зале и смотрел телевизор с таким видом, будто ничего не слышал, и мягко положила руку ему на плечо.

— Денис, это Нина Петровна звонила. Твой отец в реанимации. Плохо ему. Просит приехать.

Денис даже не повернул головы. Он переключил канал и сказал безразличным тоном:

— Пусть его квартиранты едут. Кавказцы, которые за сорок тысяч живут. Они ему теперь роднее.

— Ты что, с ума сошёл? — Татьяна повысила голос. — Это же твой отец! Даже если он скотина, он всё равно отец. Ты потом себе не простишь!

— А он себе простил, когда мне цену выставил? — Денис резко повернулся. — Он с меня, сына родного, собирался деньги за квартиру бабушки брать. Какая разница, умирает он или нет? Мне от него ничего не надо. Ни квартиры, ни денег, ни благословения. Пусть кавказцы его навещают.

— Денис, ты идиот! — закричала Татьяна, потому что её собственное чувство справедливости вдруг столкнулось с чувством родства, которое, как ни крути, должно быть выше обид. — Ты что, всю жизнь будешь эти двадцать тысяч вспоминать? Он тебя вырастил, а ты сейчас из-за какой-то квартиры?

— А ты вообще молчи! — Денис вскочил, и его лицо перекосило от ярости. — Ты сама же первая начала про «жлоба» и «скрягу»! Ты же меня подначивала, что отец последняя сво.лочь! А теперь вдруг совесть проснулась? Нет уж, Таня. Иди в церковь, если хочешь, а я никуда не поеду. Он сделал свой выбор, когда квартиру сдавал. Я сделал свой.

Он выскочил из комнаты.Татьяна набрала Нину Петровну обратно и соврала, что Денис сильно занят на работе, но обязательно приедет, как только освободится. Она не знала, зачем соврала. Может быть, из жалости к старику, который лежал в реанимации и звал сына, а может быть, из страха перед тем, что если Денис не поедет, то потом вся тяжесть этого поступка ляжет на неё, потому что она могла настоять, но не настояла.

Но Денис не поехал. Ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю, когда Виктора Ивановича перевели из реанимации в обычную палату. Он не отвечал на звонки мачехи, не читал её сообщения, а когда она пришла к ним домой, он просто не открыл дверь, притворившись, что никого нет дома. Татьяна стояла за его спиной и смотрела, как он замирает у двери, прижавшись ухом к косяку, и слушает, как Нина Петровна сначала тихо стучит, потом громче, а потом начинает плакать прямо на лестничной клетке.

— Денис, открой, пожалуйста, — всхлипывала она. — Он ведь твой отец. Он же любит тебя, просто характер такой. Ну что тебе стоит? Просто приди к нему. Он уже не встаёт, врачи сказали, что инсульт обширный, вторая нога отнимается. Он просил простить его за ту квартиру, уже и сам не рад, что так вышло.

Денис молчал, стиснув зубы. Татьяна видела, как дрожит его нижняя губа, будто из последних сил сдерживает слёзы. Ей захотелось толкнуть его, закричать, чтобы он открыл чёртову дверь и проявил каплю человечности, но она не сделала этого.

Нина Петровна ушла, так и не дождавшись ответа. А через два дня Татьяна позвонила в больницу и узнала, что Виктору Ивановичу стало хуже и что шансов на выздоровление практически нет. Она снова попыталась поговорить с Денисом, на этот раз жёстче, почти агрессивно.

— Ты понимаешь, что он умрёт? — спросила она, загораживая собой выход из комнаты. — Умрёт, и ты его больше никогда не увидишь. Ты готов жить с этим?

— Я готов жить с тем, что он выбрал деньги, а не меня, — ответил Денис, и его голос звучал так, будто он говорит о погоде на завтра, а не о собственном отце. — Пусть теперь эти деньги ему в гробу пригодятся.

— Да ты чудовище! — выдохнула Татьяна и, развернувшись, ушла в спальню.

Они не разговаривали два дня, просто сосуществовали в одной квартире, как два незнакомца, которых случайно поселили вместе. Татьяна ходила на работу, возвращалась, молча готовила ужин, молча ела, молча ложилась спать. Денис тоже молчал, но она замечала, что по ночам он подолгу не спит, ворочается, вздыхает и иногда ходит на кухню пить воду. Он не плакал, она не слышала, чтобы он плакал, но что-то в нём надломилось.

На третий день вечером Татьяна всё-таки не выдержала. Она позвонила Нине Петровне, а Денис лежал рядом и, конечно, всё слышал.

— Нина Петровна, это Татьяна. Как там Виктор Иванович? — спросила она тихо, почти шёпотом.

— Плохо, Танечка, очень плохо, — голос мачехи был измученным, срывающимся. — Он вчера в сознание приходил, всё спрашивал про Дениса. Я ему сказала, что Денис скоро приедет, что у него командировка. Он заплакал, Танечка. Впервые в жизни я видела, как он плачет. Сказал, что знает, что сын на него обижен, и что он сам дурак старый. Сказал, что не надо было ему ту квартиру сдавать чужим, что лучше бы вы там жили бесплатно. Но теперь уже поздно.

Татьяна сглотнула комок и бросила взгляд на Дениса. Он лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, и на его щеке блестела одинокая слеза, которая медленно скатывалась к подбородку.

— Он сейчас в каком отделении? — спросила Татьяна, зная ответ, но всё равно спросила, чтобы Денис услышал.

— В кардиологии, четвёртый этаж, палата четыреста двенадцать, — перечислила Нина Петровна. — Приезжайте, деточка, умоляю. Умрёт ведь, и что тогда?

Татьяна положила трубку и повернулась к мужу. Денис смотрел в потолок и не двигался. Она взяла его за холодную руку и сжала покрепче.

— Завтра мы едем, — сказала она не терпящим возражений тоном. — Я не спрашиваю твоего согласия. Я говорю, что мы едем. Ты можешь не заходить в палату, можешь стоять в коридоре, но ты поедешь. Потому что если ты не поедешь, я уйду от тебя. Серьёзно, Денис. Я не хочу жить с человеком, который способен бросить умирающего отца из-за денег. Даже если отец был трижды скотина. Ты понял?

Денис медленно сел на кровати, вытер щёку ладонью и сказал так тихо, что Татьяна едва расслышала:

— Ладно. Завтра поедем. Но не потому что ты приказала. А потому что я сам хочу посмотреть ему в глаза и спросить: почему он с меня деньги брать собирался? Пусть ответит.

Татьяна не стала спорить. Она просто кивнула и закрыла глаза, чувствуя, как Денис всё ещё держит её за руку, и как его пальцы мелко-мелко дрожат.

А наутро, когда они уже собрались и дошли до остановки, чтобы сесть в маршрутку до больницы, позвонила Нина Петровна. Татьяна ответила, и в трубке было такое долгое молчание, что она успела испугаться. А потом мачеха сказала опустошённым голосом:

— Всё, Танечка. Не надо уже ехать. Виктор Иваныч умер сегодня в пять утра. Инсульт второй раз случился. Не пришли… Теперь уже поздно.

Денис стоял на остановке, курил и смотрел куда-то в серое мартовское небо, а когда Татьяна, опустив телефон, подошла к нему и сказала: «Отец твой умер, Денис», — он даже не вздрогнул. Он докурил сигарету, затушил о край урны и сказал:

— Пойдём домой. Холодно.

И они пошли домой, не глядя друг на друга. Татьяна вдруг с ужасом поняла, что между ними тоже что-то умерло, что-то важное, что держало их вместе эти года.

Дома Денис достал бутылку водки из холодильника, налил себе полный стакан, выпил залпом, не закусывая, и лёг на диван. А Татьяна читала в телефоне смс от Нины Петровны: «Похороны в субботу, в одиннадцать. Если Денис не придёт, я ему этого не прощу. И ты ему не прощай».

И Таня не знала, что ей делать. Заставлять его идти или оставить в покое, потому что какой смысл тащить человека на похороны, если он уже давно похоронил отца в своём сердце.