Втянув голову в обмотанный вокруг шеи жесткий шарф, Антонина шла по рынку. Контингент здесь ей совсем не нравился. Мало тех, что торгуют в открытую. В основном шныряют подозрительные личности с быстро бегающими глазками и шепчут что-то проходившим мимо людям. Предлагают хлеб, молоко, мясо. Непонятно только откуда все это берут! Возможно эти продукты приобретены на украденные продуктовые карточки,
Антонина поежилась, думая, что вполне вероятно кто-то из этих неприятных личностей продает продукты приобретенные на карточки украденные у Лизы. Это было неудивительно и, скорее всего, правда. Достаточно только взглянуть на здоровых мужиков и неопрятных бабех, торгующих из под полы. Глядя на мужчин Антонина всегда задавалась вопросом, почему они не на фронте, или не на заводе? Почему у них такие сытые, краснощекие лица?

Тоня не первый раз на этом рынке. Когда-то она выменяла здесь свои карточки на теплую зимнюю одежду для детей. В этом была острая необходимость. Сейчас тоже необходимость — нечего есть. Вот только карточек больше нет, есть деньги, а они нынче не так ценятся.
Тоня шла и чувствовала, как ее пошатывает. Непонятно было, как она выйдет в ночную смену, когда сил совсем нет. На заводе кормили один раз за смену. Давали постную похлебку, кусочек хлеба с маслом, иногда даже с колбасой, и несладкий чай с куском рафинада. Антонина ничего из этого не съедала, рука не поднималась положить в рот даже крошку хлеба, зная, что дома голодный сын. Она сливала в баночку похлебку, заворачивала хлеб, рафинад в отдельные бумажки и только чай выпивала. Степка был единственным у них в семье, кто пока не голодал.
Лизу тоже кормили в больнице, но она, как и мачеха, прятала тарелку с супом, иногда маленькое зеленое яблочко в тумбочку и дожидалась, когда к ней придет брат, навещавший каждый день. Заставляла его все это съесть. Лиза врала, что она сытая, что в больнице кормят несколько раз. Мальчик верил, а Тоня знала, что падчерица врет. В больнице тоже кормят всего один раз в день. А девочке сейчас нужно усиленное питание!

«Усиленное питание, усиленное питание», — вертелось в голове женщины, когда она шла по рынку.

— Курицу, курицу надо? — шепнул какой-то мужик, не глядя на Тоню и стоя с безразличным видом.

— Почём?

— Тш-ш-ш, тихо, договоримся. Давай отойдём, — мужик утянул Антонину за рукав, и за железным киоском озвучил стоимость.

— Побойся Бога! Это больше моей месячной зарплаты на заводе.

— Ну, карточки. Можешь продуктовыми карточками расплатиться, дешевле будет, — шипел мужик вслед уходившей Тоне.

Она уже поняла, что курица ей не по карману. Найти бы хлеба, обычного хлеба! У женщины голова закружилась, когда она представила, как впивается зубами в хрустящую корку. Она обязательно купит сегодня хлеба и поест! Поест, чтобы не упасть на заводе в ночную смену. Накормит Стёпку и строго-настрого запретит ему объедать сестру в больнице.

Неприятный мужик не хотел отпускать Антонину, все еще шел за ней, пытался втюхивать свою курицу за продуктовые карточки.

— А хлеб? Хлеб у кого можно купить? — резко обернулась Антонина.

— Сказала бы сразу. Идем договариваться, у меня и хлеб есть.

И вновь они зашли за железный ларек. Антонина пыталась торговаться за хлеб, как базарная баба. Она выторговывала себе три буханки, три буханки хлеба за месячную зарплату на заводе! Таковы нынче расценки.

— А ладно, хорошо. Твоя взяла. Сейчас принесу, стой здесь, — скомандовал мужик.

Пришел с раздутым полушубком, озираясь по сторонам.

— Прячь, быстрее прячь, — начал из-за пазухи вытаскивать хлеб.

Антонина подставила холщовый мешок с лямками. Тот самый мешок, что когда-то был с ними в лесу. Три буханки почти белого хлеба быстро опустились в него. От них так оглушающе пахло свежим хлебом, что у Антонины еще сильнее закружилась голова. Несмотря на слабость в ногах, женщина убегала с рынка бегом. Быстрее отсюда, подальше от этих мерзких людей, пока не отобрали хлеб, не ткнули ножичком в бок, как Лизу!

В общежитии Тоню ждал вернувшийся из школы Степка. Он сразу повел своим маленьким носишкой.

— Чем это пахнет, мама? Хлебом?

— Смотри, Степка, мы богаты!

Тоня радовалась, как ребенок, предвкушая, что сейчас поест. Только надо сначала сходить на общую кухню, поставить чайник. Хлеб с горячим чаем — это же целое пиршество.

— Я, я поставлю чайник! — Стёпа поддался радостному настроению матери, чуть не подпрыгивал на месте. — Я поставлю, дождусь, пока закипит, и принесу кипяток.

— Хорошо, иди, — кивнула Антонина, и сын умчался.

На кухне пахло супом, соседка из комнаты напротив варила кашу. А Стёпа, давясь слюной, кипятил чайник. Воды налил немного, чтобы им с мамой по кружке хватило. Когда закипел, аккуратно взялся тряпочкой за железную ручку, понёс в комнату.
А там мама… Застыла на месте и неживыми глазами смотрит на разрезанную буханку. Буханка лежит на маленьком столе, на котором Стёпка обычно делал уроки. А лицо у матери такое вытянутое, страшное.

— Что, что, мама? — испугался мальчик.

— Фашисты! Это же фашисты! — вдруг громко сказала Тоня. — Фашисты и среди нас! Как же так можно? Как?!!

Последний вопрос, выкрикнутый трагичным голосом, повис в воздухе. Тоня опустилась тяжело на жалобно скрипнувшую сеткой железную кровать, прикрыла лицо ладонями. Маленькими шажочками Степка приблизился к столу, поставил чайник и присмотрелся к буханке. От хлеба там была только корка, хлебная корка, а внутри труха похожая на слипшийся комок копилок.

— Мама, а может, две другие нормальные? Может, только эта?

— Разрежь! — глухо сказала Тоня из-под исцарапанных рабочих ладоней.

У Степки тряслась рука, когда он резал следующую буханку. Разрезал, промолчал. Взялся за последний хлебный батон и испустил тягостный выдох. По этому выдоху Тоня всё поняла, не глядя.

— Корка-то всё равно хлебная, — открыла лицо женщина, сурово вытерла глаза. — Корка хлебная, не знаю, как эти фашисты умудрились так испечь. Стёпка, давай хотя бы корку поедим. Ну, наливай чаю, чего застыл. А к Лизке в больницу пойдёшь, не ешь больше ничего. Пусть сама съедает, ей сил набираться нужно.

— Так ее же три раза кормят, — пискнул Степа.

— Врет она тебе. Нигде сейчас три раза не кормят. Она все что есть тебе отдает.

На следующий день Степа пошел в больницу к сестре полный решимости. Сейчас он ее отчитает за вранье! Отчитает и заставит съесть все, что отложила, прямо при нем!
Мальчик зашёл в больницу через главный вход. Вообще-то, основное здание давно отдано под военный госпиталь. Сюда привозили раненых с фронта.
Лиза лежала в дальнем, небольшом корпусе, но Стёпка всегда ходил именно так, через госпиталь. Ему нравилось видеть солдат и мечтать, что когда-нибудь среди них он встретит папку. За посещениями здесь строго не следили, поэтому мальчик мог идти прямо через коридор, заглядывая в палаты и представляя, как увидит уже начавшее стираться из памяти лицо, как радостно обнимет батю.

Заглянул он в одну палату и увидел знакомое лицо, только не то, о котором мечтал. Дядька Андрей! Солдат, вытянувший мамку из болота, лежал на кровати и тоже смотрел на мальчика. Сразу узнал и вскрикнул радостно:

— Стёпа, ты, что ли?

Вскрикнул, а сам уже прикрывал одеялом, прятал культю оставшуюся от левой руки. Не хотел, чтобы мальчик увидел. Но Степа заметил, по-взрослому кивнул, вошел в палату.

— Здравствуй, дядька Андрей. Тебе что, руку отняли?

— Да было б что отнимать, — невесело усмехнулся солдат. — Так заштопали, что осталось. Взрывом мне руку оторвало. Как живете, Степан? Как мамка, Лиза? Тяжело им на заводе?

— А Лиза сейчас здесь, я к ней иду.

— Вот это новость. Что случилось? У станка, что ли, задремала?

— Нет, ее на улице ножиком пырнули и продуктовые карточки отобрали. Нам есть совсем нечего. Лизу в больнице кормят, но она все мне отдает. И мамка с завода приносит, а саму уже шатает. Вчера купила на рынке три булки хлеба, всю зарплату месячную отдала, разрезала, а внутри опилки. Мамка не заплакала, но у нее лицо было такое страшное.

Андрей помрачнел и не знал, что Степке сказать. Зато другой солдат, с соседней кровати, возрастной, без ноги, приподнялся на локтях и вскрикнул:

— Да что же такое делается, братушки! Мы на фронте за них кровь проливаем, а они детей наших, жен… Давил бы таких гадов собственными руками.

— Вот фрицев разобьем и будем давить, — мрачно сказал Андрей. — Степа, а меня ведь завтра выписывают. Я к своим поеду. Отвоевался.

— К Грише? — спросил Степа, помнивший, как солдат рассказывал про своего сынишку.

— Ну да, к Грише, к жене. Слушай, скажи-ка, где вы с мамкой живёте. Я перед отъездом навещу вас.

Стёпка посидел ещё немного с Андреем и ушёл к сестре. А в палату принесли обед. Андрей к каше не притронулся. Спросил работницу столовой:

— Сестра, у тебя баночки не найдётся? Кашу хочу переложить.

Безногий на соседней кровати многозначительных хмыкнул.

— Что? Хочешь семье Стёпы передать? Моё тоже отдавай.

— И моё, — присоединился молоденький солдат с кровати возле окна.

— Моё тоже. Им сейчас нужнее! Дети работают на заводах, а эти что творят?!!

В итоге вся палата, все семь солдат отказались от обеда, в пользу семьи Стёпы. Более того, раненый с кровати возле окна, самый молодой и самый шустрый, прошелся по другим палатам. Почти буханку хлеба набрал тоненькими кусочками, несколько ломтиков вареной колбасы, рафинад.

На следующее день, после выписки, безрукий Андрей понес все это в заводское общежитие, чтобы отдать Антонине. Тоня визиту обрадовалась. Она знала от Степки, что раненый солдат собирается их навестить. Но, увидев еду, насупилась.

— Не возьму, не могу принять.

— Можешь, Тоня, еще как можешь! Вот свалишься ты на заводе, кому легче будет? Я ведь и к Лизе заходил перед тем, как выписаться. Не девочка, а кожа да кости! Я и ей каши оставил. А ты, Тоня, ешь, ешь. На меня не гляди, я сытый. Я, наверное, у вас со Степкой сегодня заночую. Разузнаю пока, как домой добираться.

— Как же это, заночуешь? А что люди подумают? Я ведь мужнина жена.

— Ой, Тоня, да брось! — махнул единственной рукой Андрей. — Какое тебе дело до людей? Ну, скажи, кому интересно, что я брательник твой двоюродный.

Андрей не мог просто взять и уехать. Вытянув Тоню из болота, он чувствовал свою ответственность за эту семью. Поедят они сейчас, на два-три дня хватит. А дальше что? Карточки были на месяц вперёд, прошла всего неделя. Антонина выглядит плохо, но хуже всех выглядит девочка в больнице. Лиза и так слаба после ранения, а тут еще голод. Заморит ведь себя девчушка!
Андрей вспомнил, как пока он лежал в госпитале по палатам ходил гражданский и агитировал комиссованных бойцов устраиваться на работу. Всего-то ничего — нужны были водители, чтобы доставлять боеприпасы к линии фронта! Им придется ездить под обстрелами, по минным полям. Андрей тогда в шутку спросил, возьмут ли его без руки. Гражданский обрадовался:

— Конечно, возьмем. Профессия эта не военная. Обычный водитель. Ты же сможешь баранку одной рукой крутить?

И раненым в палате сразу стало понятно, что набирают «пушечное мясо». Видимо, на этом участке фронта водители долго не живут. Фрицы постоянно минируют подъезды к линии фронта. Но гражданский описывал очень заманчиво.

— Поступивший к нам на работу сразу получает продуктовые талоны и солдатский паёк, на месяц вперёд. Тушёнка, сгущёнка, вермишель, крупа.

Глядя, как Антонина потихонечку, откусывая маленькими кусочками, ест хлеб, принесённый им с госпиталя, Андрей вспомнил того гражданского. Подумал, что придётся ему ещё немного отложить возвращение домой. Нужно помочь этой семье выжить. В городе участились случаи гибели от дистрофии.
Очень хотелось Андрею надеяться, что и о его семье кто-нибудь позаботится, если это будет нужно.