Директор завода «Красный Октябрь» устало провёл ладонью по лицу. Вот вроде война закончилась, а проблем не меньше. Если не сказать больше! Завод переходит на производство сельхозтехники. И сделать это нужно в рекордно короткие сроки. Из Москвы новая директива — Родину нужно поднимать, восстанавливать. Поэтому работать придётся не меньше, и ночные смены в ближайшее время вряд ли возможно устранить. А у директора проблемы с кадрами. В директиве особый пункт — подростки должны вернуться за школьные парты. Конечно, фронтовики постепенно возвращаются. Многие идут работать на завод и всё равно, у директора рабочих рук не хватает.

Вот сидит перед ним Антонина, женщина, по производительности, превосходящая многих мужчин, двужильная трудяга. Дочка ее, Лиза, тоже молодец, но девочку пришлось первым делом с завода отпустить. Антонина была непреклонна — Лиза должна пойти учиться. Ну, пусть учится, с этим не поспоришь. Но вот куда сама Тоня собралась?

— Антонина, ты же трудовой человек. Ты на заводе со станком срослась. Ну, какая тебе деревня? Оставайся, работай. Я тебе с детьми от завода квартиру выбью. Не сразу, конечно, но в течение двух лет, обещаю. Такие кадры, как ты, нам очень нужны. Ну что тебе в деревне делать? У тебя дети учатся. Лизе в училище поступать.

— Сама знаю, — грубовато ответила Антонина. — Привыкла я уже к заводу. И, ваша правда, детям надо учиться. Мне самой в деревню возвращаться мало радости.

Взгляд Антонины на секунду стал ещё тяжелее, мрачнее. Будто нахлынули нехорошие воспоминания. Но тут же она встряхнула головой.

— Сама бы осталась, но не могу не вернуться. Муж ведь с фронта должен прийти. Он вернется в Ключевку, а нас там нет.

— Так ты что, из-за этого, что ли? — облегчением рассмеялся директор завода. — Тоня, ну какая же это проблема? Поезжай, поезжай в свою Ключевку, я тебе целую неделю отпуска дам. Оплачиваемого, заметь, отпуска. Съездишь в свою деревню, оставишь соседям свой адрес. Мужу, когда вернется, его передадут. Глядишь, и его на завод пристроим. Хорошие кадры нам нужны.

Тоня склонила голову, задумалась. Во многом директор прав. В Ключевке в своей школы нет. Степке придётся ходить в соседний посёлок, а ещё неизвестно, функционирует ли сейчас учебное заведение. А Лизе в любом случае придётся в городе учиться. И как с ней расстанешься? Война закончилась, а страх за детей, что поселился в Тоне за военные годы, останется с ней навсегда. Расставаться надолго, словно кусок от себя отрывать. Директор предлагал реальный выход. Когда Ваня вернется, а Тоня верила, что муж обязательно вернется, чувствовала она, что он жив, ему скажут, где искать жену с детьми. Кто знает, может и правда удастся им остаться в городе всей семьей. Ну, а уж если Ване этой идея не по душе придётся, Антонина подчинится. Всё, как он скажет.

— Две недели, — подняла женщина голову. — Две недели отпуска.

— Без ножа меня режешь, — вздохнул директор. — А ладно, будет тебе две недели. Только возвращайся, Антонина, обязательно возвращайся.

С тяжёлым сердцем Тоня собиралась к Ключёвку, безо всякой радости. Сложно вернуться в место, с которым связаны столь мрачные воспоминания. Сейчас Тоне казалось, что никогда она не была счастлива в родной деревне. Её отец, даже будучи раскулаченным, продолжал вести себя заносчиво, не мог гордыню усмирить. Может, поэтому и к Тоне в детстве относились, как кулацкой дочери. Детвора не любила с ней играть, и подружек у Тони не было. Единственным светлым пятном в ее жизни была свадьба с Иваном. Любила его Тоня, как кошка, таяла при одном прикосновении. Со временем острота чувств поистерлась, но Ваня — Муж. Самый близкий, самый родной. Может, и не шибко он был ласков с женой, не сильно разговорчив, но позови, Тоня за ним на край света пошла бы, поползла. Он же муж, он голова, как решит, так и будет. Втихаря от сына, пионера, от Лизы, воспитанной советским временем, Тоня молилась за мужа, всю войну молилась, чтоб вернулся живой и невредимый. Даже когда самой сложно было, когда ноги от голода заплетались, Тоня не забывала перед сном прошептать короткую молитву и перекреститься исподтишка.
А в Ключевку, да, возвращаться не хочется. Там отец и мать ставшие врагами. Что с ними сейчас, живы ли? Тоня даже знать не хотела. Из-за Вани поедет. Только из-за него!

Стёпку женщина решила с собой не брать, оставила у Андрея. У мальчика школа, пусть учится. Они поедут вдвоём с Лизой. Тоня не зря выпросила у директора завода целых две недели. Перед Ключевкой она собиралась заехать в другую деревню. К Зине, к жене брата, что за короткий промежуток времени стала для Тони ближе, чем был сам брат.

Страшно было ехать в Сосновку, очень страшно. Больше всего на свете Тоня боялась узнать, что Зина с детьми пострадала из-за нее. Если фашисты с ними что-то сделали, Тоня не представляла, как будет жить с этим грузом. Она и старую Матрену никогда не забудет и простить себе не сможет.

До Сосновки Антонина с Лизой добирались попутками. Шифера хотели поболтать, но Тоня была неразговорчива, и чем ближе они подъезжали к деревне, тем мрачнее становилась женщина. Лизе передавалось настроении мачехи. Более того, семнадцатилетняя девушка понимала, что так тревожит мачеху.

Сосновка оживала, где-то кукарекали единичные, не изъятые фрицами петухи. Люди трудились в полях, засаживали личные приусадебные участки. Тоня видела и мужчин, вернувшихся с фронта, но не могла радоваться. К дому Зины подошла, затаив дыхание. Изба вроде жилая, тропинка протоптана, на окнах занавески. Но всё равно, Тоня не дышала, пока не вошла во двор, не увидела склонившуюся над ведром Зину, не услышала голоса Маруси с Ваней из дома.

Зина разогнулась от ведра, увидела Тоню, поменялась в лице. Ни слова не говоря пошла навстречу. Так и обнялись женщины, молча. Обнялись, долго стояли, не разрывая объятья. И не нужно было слов этим двум женщинам, чтобы выразить свои чувства. Это уже потом, войдя в избу, они обе поплакали. Зина плакала, когда Тоня рассказывала, как выживали в лесу, как тонула в болоте, как украли у Лизы продуктовые карточки. А Тоня плакала, узнав, что ее родного брата больше нет. Похоронка на него пришла после Нового года, перед самым концом войны.

— Из Ключевки вести не получала? — спросила, наконец, Тоня.

— Слыхала кое-что, — отвела взгляд Зина. — Там людям тяжелее пришлось, чем нам в Сосновке. У нас, после того, как Кривой Бурька упал, ну, якобы упал и свернул шею, остальные полицаи попритихли. Бояться начали гнева людского. На людей не доносили, вели себя смирно. В Ключевке хуже. Там полицаи зверствовали, многих односельчан под расстрел подвели и до виселицы.

— Он? — тяжко вздохнула Тоня.

— Он! — кивнула Зина. — Тоня, я понимаю, он твой отец, а мне свекор, но я ненавижу Матвея Григорьевича! Наверное, я раньше никогда его не знала. Невозможно же так перемениться в один миг. Ключевские говорят, что это не человек, это зверь. Говорят, он, собственноручно расстрелял беременную женщину. Уж не знаю, чем она ему дорогу перешла. Вроде как обозвала со злости. А он фрицам наплел, что ее муж — красный командир, и вызвался участвовать в расстреле.

— Ох, тихо осела Тоня, вспомнив беременную соседку, рыдающую над убитым псом. — Я знаю, кто это. Она жила рядом со мной. Да как он мог? Как рука поднялась на беременную? Ты что думаешь, Зина, я тебя не понимаю? Да я сама его ненавижу и отцом считать не могу! Я перед ним на коленях стояла, умоляла защитить нас перед немцами, а он никого не пожалел. Ладно, я, но ведь Стёпка его родной внук! А он, как пес бешенный, преследовал нас, шёл по следу. Эх, да что я тебе рассказываю, Зина, ты и сама все знаешь. Не отец он мне больше, не отец…. Сейчас-то с ним что, его хоть арестовали?

— Нет, Матвей Григорьевич вроде как с фрицами ушел, когда они бежали. Я это точно не знаю, тебе лучше в Ключевке поспрашивать. Я знаю только одно — когда наши в деревню пришли, ни одного полицая там не было. Разбежались, как вонючие крысы. Кто с фашистами, кто просто сбежал.

— Мама, мама, смотри, — от тяжелого разговора женщин отвлек Ванятка, подбежав с железной банкой с бело-голубой этикеткой. — Смотри, что нам Лиза дала. Это называется сгущенка. Вкуснотища! — мальчик закатил глаза.

Зина улыбнулась Тоне.

— Вы зачем столько привезли? Я же понимаю, что вы сами там не барствуете. В городе до сих пор все по карточкам?

— Пока да, по карточкам, — кивнула Тоня. — Нам хватает. Мы привыкли наедаться малым, поэтому реально хватает. Все хорошо Зина, не последнее привезли.

— Вот и ладненько, тогда давайте ужинать. Голодные, небось, с дороги, а я вас всё разговорами почуя. Всё хочу тебе сказать, Тоня — Лиза-то совсем взрослая стала. И уж какая красавица твоя дочь!

— Да, она красивая, — было видно, что Тоне приятно это слышать. — Красивая, но ещё и умница. Она же на заводе наравне со взрослыми работала. Когда продуктовые карточки украли, сама не ела, все Степке отдавала. У меня лучшая дочь.

— Знаю, — кивнула Зина. — Ну, что ж, давай на стол собирать.

— Ты собирай, а у меня в Сосновке еще дело есть. Всю дорогу об этом думала.

Авдотья вернулась домой поздно. Вдова, потерявшая мужа в самом начале войны, работала в школе. Когда оккупанты жили в деревне, они заняли именно помещение школы. Но как только немцы сбежали, Авдотья первая кинулась восстанавливать классы, драить деревянные полы, белить стены. Делать все, чтобы вытравить из зданий немецкий дух.
В подвале школы когда-то пытали старую Матрёну. Может быть, детям в таком месте не надо находиться, но других вариантов не было. Школа в Сосновке хорошая, а детям нужно учиться.

Авдотьи детей любила, хоть и понимала, что мечте о своих сбыться, скорее всего, уже не суждено. Мужа нет, а о повторном замужестве женщина и думать не хотела. Значит, она посвятит свою жизнь чужим детям! Возможно, удочерит какую-нибудь сиротку, коих в военные годы стало очень много.

Авдотья вернулась уставшая, и думала пораньше лечь спать. Но тут в её избу вошла незнакомая женщина в красивом платке с ярко-красными маками. Вошла и, не представившись, поклонилась. Поклонилась в пояс, как делали на Руси. Постояла так какое-то время.

— Кто вы, что вы делаете? — вскрикнула Авдотья.

— Я Антонина, — разогнулась женщина. — Та самая Антонина, чью жизнь вы спасли. Мою и моих детей. Если бы не вы, мы бы сгинули в лесу от голода. Этот поклон не только тебе, он для всех жителей Сосновки. Для тех, кто, голодая, отдал еду чужим людям. Передай им всем мой низкий поклон. Скажи, что выжили мы только благодаря им.