На проходной Андрей столкнулся с Антониной. Женщина быстро кивнула, пробегая.

— Пацаны ушли в школу, на подоконнике суп. Зайди к нам, Лиза тебя покормит.

«Когда она успела сварить суп?» — думал Андрей, глядя в спину сильной женщине. Женщине, которой не переставал удивляться, и для которой, как очень хотел надеяться, все невзгоды были позади. Хотелось в это верить.
Но, видимо, жизненные тяготы не хотели отпускать Тоню, не видать ей лёгкой жизни. Вновь женщине придётся бороться, защищаться.
А может и не придётся? Вдруг характеристика директора поможет?

Стоя на проходной, Андрей смотрел, как торопится Антонина переодеться и встать к своему станку, но в спину женщине смотрел он не один. Невзрачный мужчина средних лет в сером костюме и темном галстуке с «зализанными» на бок волосами стоял, заложив руки за спину, и тоже не отрывал взгляда от Антонины. Когда она миновала проходную и исчезла за углом коридора, мужчина поспешил в другую сторону, к кабинету директора.

Директор насупился, увидев, кто входит. Он только что закончил писать характеристику на Антонину, поставил жирную точку и молча отодвинул от себя листок. Особист по-хозяйски устроился на стуле, схватил характеристику надменно улыбаясь. Прочитал первые строки, и уголки губ опустились, стирая улыбку.

— Что это? Что вы тут написали? — отшвырнул он характеристику. — Я же вам четко дал понять, что Свиридова фашистская пособница. Через своего отца-полицая она сотрудничала с немцами. Вполне вероятно, передавала сведения о работе завода, о производительности. А вы описываете мне идеальную советскую женщину.

— Ну, если Свиридова такая и есть, — развёл руками директор. — По-вашему, что, я выдумывать должен? Когда бы ей было сотрудничать с немцами, если она, считай, все военные годы у станка простояла? Мало ли там, что происходило в ее деревне, она с завода никуда не отлучалась.

— А вот как раз с родной деревни Свиридовой и поступил сигнал. Ей совсем не обязательно было туда наведываться. Скорее всего, фашисты специально пропустили ее через линию фронта. Она шпион. Осталось вычислить человека, с кем чаще всего Свиридова контактировала, через кого передавала сведения.

— Да ни с кем она не контактировала, кроме детей и станка в цехе. Знаете, очень легко обвинить человека, а вы попробовали бы с ней поговорить, узнать её судьбу. Свиридова трудностей хлебнула полной ложкой!

— А вот, значит, как? — вспыхнул человек в сером костюме. — По-вашему, я пытаюсь надумать голословные обвинения? Ну, тут вы зря, товарищ директор, очень зря. И зря не хотите сотрудничать. Наша с вами задача вычислить на заводе всех предателей, людей, сочувствующих немецкой власти. На Свиридову поступила докладная.

— Ничего выдумывать я не собираюсь, написал, как есть, — устало провёл ладонью по лицу директор. — Вы можете продолжать копать, но, уверен, ничего не нароете.

— А вот я уверен в обратном, – злобно поджал тонкие губы особист. — Думаю, если поспрашивать людей в заводском общежитии, можно узнать много интересного. А что касаемо вас, то мне придется доложить, — мужчина указал пальцем в потолок, — доложить туда, что вы отказываетесь сотрудничать и покрываете возможную пособницу фашистов!

---

Жарким июльским полднем по проселочной дороге брел солдат. Солнце в самом зените, и выцветшая гимнастерка прилипла от пота к спине, а через всю бритую голову широкий ярко-красный шрам.
Солдат шел, невесело уронив голову, еле-еле перебирая ногами. С виду и не скажешь, что домой возвращается, к жене, к детям.

Так и вошел Иван Свиридов в Ключевку, неторопливо подволакивая ноги. А в деревне редкий выходной, все жители колхоза дома. Возвращающегося солдата заметили многие. Кто-то подбежал к изгороди, кто-то прилип к оконному стеклу. Мария тоже увидела, метнулась к оконцу, закричала обрадованно:

— Ещё кто-то возвращается! Так это же Свиридов! Это Иван! Дождалась Антонина, не зря верила! Федь, так он же сейчас к дому своему подойдёт, подумает недоброе. Беги за ним, беги!

Рыжеволосый председатель колхоза, решивший, что один день он сможет провести с семьей тяжело поднялся с табурета. Поднялся тяжело, но рванул из избы резво. Понял вдруг, что права жена — подойдет сейчас Ванька к своей избе и выскочит у него сердце от испуга.

Федор очень торопился и все равно не успел. Застыл Иван Свиридов возле сорванной калитки, упал с его плеч вещмешок и заморгал выгоревшими, редкими ресницами на свою полуразрушенную избу.

— Живы, живы они! — кричал Федор, подбегая. — Ваня, все живы. И Тоня, и дети. В городе они. Тоня тебя ждёт, она адрес оставила. Знала ведь, верила, что вернёшься!

Фёдор запыхался, остановился возле Ивана, тяжело дыша, а со всех сторон уже сбегались другие жители деревни. Спешили поприветствовать солдата, хлопали по плечу. Но что-то как-то невесел Свиридов. Испугался, увидев избу. Выдохнул, когда Фёдор подбежал, но великой радости от возвращения домой на лице нет. Возможно, устал. Сильно устал….

Когда-то возле околицы стояла лавочка. Теперь от лавочки только столбик. На этот столбик и опустился Иван. Достал из кармана кисет с табаком, клочок газеты начал скручивать цигарку.
А деревенские радовались.

— Ну вот, теперь в нашем колхозе на одни мужские руки больше!

— Нельзя Ивану тут оставаться, — веско заявил Фёдор. — Если он останется, и Антонине придётся вернуться. А наш Иван Иванович…

Фёдор мысли не закончил, затравленно глянул в сторону правления, но все колхозники поняли. Попритихли, начали расходиться. Хотелось им, конечно, послушать, где Иван воевал, откуда шрам на голове, но видно было, что Свиридов не в настроении общаться. Разбрелись все, кроме Федора.
Втягивая впалые щеки, Иван раскуривал цигарку. Неторопливым, размеренным голосом спросил:

— А что с Антониной, почему ей нельзя в Ключевку? Что за Иван Иванович?

— Ой, Ваня, долгий это разговор. Айда ко мне, у меня и заночуешь. Тут-то как…

Фёдор не договорил, обречённо махнул рукой на потемневший бревенчатый дом Ивана.

— Иди, приду я, — курил цигарку Иван. — Дай хоть в родных стенах побывать.

Председатель колхоза, недоумённо оглядываясь, побрёл к себе. Странный какой-то Ванька, непонятный. Может, ранение слишком тяжёлое? Может, не осознал он ещё своего счастья? Домой вернулся, а дома все живы. Пусть не здесь, но ведь живы, ждут! А он, как истукан бесчувственный, ни радости, ни эмоций.

Свиридов, щурясь на родную деревню не спеша докурил. Не подняв с земли вещмешок, прошёл в дом. Перешагнул порог, выдохнул горестно. Неприятное чувство злости Антонину кольнуло «под ложечкой». Что же она натворила? Что с избой сделала? Зачем в город подалась? Здесь же все, каждое бревнышко уложено руками Ивана. Сам избу поднимал, когда на Настёне женился. Сюда ее привел, здесь они миловались. Только это время считал Иван счастливым. Возвращаясь домой, думал, как перешагнет родимый порог, обнимет детей. Представлял, какие они стали, как подросли. Об Антонине старался не думать. Чего уж греха таить, не любил Иван никогда вторую жену. Горевал сильно, потеряв Настёну.
Так горевал, что чуть не запил по-черному. Люди добрые образумили и надоумили, что жениться надо. Дочке мать нужна, а избе хозяйка.

Тоня на эту роль идеально подходила. Ее в Ключевке не шибко любили из-за бати. Понимал Иван, что женись он на ней, по гроб жизни будет благодарна. Лучшей кандидатуры было не найти.

Женился Ваня, а душа не лежала. Так не лежала, что специально напился перед первой брачной ночью. И потом еще долго оттягивал момент близости. Смотрел на Антонину, а видел Настёну. Казалось Ивану, предает он свою любовь, предает ту, что считал единственной на всю жизнь. Считал так до войны.

Походил мужчина по комнате, глухо топая по отсыревшим полам солдатскими сапогами. Походил, повздыхал и пошёл к Фёдору, удивляясь переменам случившимся в Ключевке.
Рыжий Федька, вечно сопливый Федька, что в детстве гонял по деревне босиком в подвязанной бечевкой рубахе, стал председателем колхоза. Иван не понимал, как такое возможно. Какой из Федьки председатель? Он настолько простодушен, что его даже корова вокруг пальца обвести сможет.
А вот Маша у него красавица. Деревенским всегда невдомёк было, что она в Фёдоре такого разглядела, что полюбила и замуж пошла.

Перед войной Иван Феде завидовал. Всё-то у рыжего было хорошо — любимая жена под боком, рыжие дети снуют по селу. А теперь ещё и председатель!

Фёдор с Машей Ивана ждали. На столе ломти чёрного хлеба, перья зелёного лука и пустая тарелка. Мария сразу схватила тарелку, налила в неё горячего борща.
Ване хотелось первым делом стянуть сапоги, размотать портянки. Представил он, какой «аромат» по избе в этом случае поплывет, и усмехнулся. Нет, пожалуй, перед обедом такого делать не стоит. Сапоги не снимались с ног два дня, прошагали километры дорог.

— Благодарствую, — кивнул Иван хватая ложку. Прикрыл глаза от удовольствия, смакуя борщ.

Федор сначала молчал, глядя, как жадно ест солдат. Иван тарелку быстро опустошил, вытер ее кусочком черного хлеба, отправил его в рот. Тогда Фёдор и начал рассказывать. Начал с момента, как немцы вошли в деревню. Иван слушал внимательно, не перебивая, не задавая вопросов. Только взлетели вверх его светлые брови, когда Фёдор говорил о казне Матвея Григорьевича.
Только тогда он голос подал:

— И что, Тоня не вступилась за батяню? Ты, как будто о другом человеке говоришь, не о моей жене. Неужели она так поменялась?

— Поменяешься тут, — вздохнул Федор. — Ты же слышал, что твоя жена прошла. Она очень сильная женщина. А этот, — Федор неприязненно мотнул головой, как делал всегда, когда вспоминал об Иване Ивановиче, — этот ее в пособничестве фашистам обвинил. Говорил, что в сговоре она с батей своим была. В город ездил, доложил там, наверное. В общем, Ваня, нельзя вам жить в Ключевке. Тоня твоя для нашего политработника, как бельмо на глазу. Я бы очень хотел, чтоб ты остался, но…

— Я тоже хотел и хочу, — перебил Федора Ваня. — Чего мне в городе делать? Тут для меня все родное, все свое. Я привык к земле, к скоту. Здесь мое место. А Тоня… Ну что ж, придется ей потерпеть.

Убиравшая со стола Маша уронила ложку. Ложка громко звякнула одновременно с ее возмущенным возгласом:

— Ваня, ты вообще слышал, что тебе рассказывают? Нельзя Тоне в Ключевку! Она дочь твою спасала, а теперь виноватой может оказаться.

— Странно как-то это все, — задумчиво, будто разговаривая сам с собой, произнес Иван. — Тоня ведь Лизу никогда не любила, шпыняла ее, обзывала, могла и прутом отходить, если надо. Нет, я не против, мать должна дочь воспитывать. Только ведь родная маманя отлупит с любовью, а Тоня это с неприязнью делала. С чего бы ей вдруг заступаться за девочку, которую не любила, и не вступиться за родного батю?

— Ты на что это намекаешь? — побагровел Фёдор.

Цвет его лица практически слился с волосами. Красное лицо, огненные волосы.

— На что намекаешь, бесстыжий? Как ты можешь так о жене говорить? Она для Лизки твоей стала роднее родной мамы. А ты, ты…

— А я что? Я ничего. Так, рассуждаю просто. Ничего, мы с Тоней встретимся, во всём разберёмся. Заночевать-то разрешите, хозяева?

— Тебе на полу или на лавке постелить? — хмуро спросила Маша.

— Да не нужно мне в избе. Ты, Мария, мне подстилку какую дай, я и в бане размещусь. Мне там еще сподручнее.