Матрёну расстреляли вечером. Два дня держали в школьном подвале и вся Сосновка затаилась на это время. Люди перебегали от избы к избе, переговаривались шепотом, не веря до конца, что фашисты держат в подвале такого старого человека. И более того, они пытают Матрёну! Иначе как объяснить душераздирающий крик, что услышала жительница самого близкого к школе дома?

Крик повторялся ещё несколько раз в течение первого дня, а на второй стало тихо, Деревенские подумали, что Матрёны уже нет в живых. И ошиблись, потому что к вечеру засновали по домам полицаи, кулаками стучали в окна и передавали распоряжение немцев, собраться возле школы.
Жители шли неохотно, боясь того, что могут увидеть или узнать. Страшились, но всё равно не были готовы к подобному зрелищу. Когда Матрёну вывели, от вскрика не удержался даже старый дед Иван, помнивший эту женщину еще молодой.

Матрену было не узнать. На опухшем лице не видно живого места, а ноги, по всей видимости, были перебиты. Она не могла идти и старушку волоком тащили два фашиста.

— Нелюди проклятые, — тихо выдохнул кто-то в толпе.

Борька-полицай коршуном уставился на людей, не в силах узнать, чей голос прозвучал.

Фашисты были нелюдями! Еле живую Матрёну привязали к столбу, чтобы расстрелять. Не расстреливать же лежавшую на земле бабку, это было бы неэффектно.
Деревенские поняли, почему немцы затеяли расстрел вечером, не дождавшись утра. Просто до утра Матрёна могла не дожить.

Людская ненависть была столь велика, что казалась осязаемой. Кривой Борька почувствовал её прикосновение всей кожей, как жаром из горячей печи пахнуло.

Из немцев, что были оставлены для контроля германской власти в Сосновке, только один более-менее сносно говорил по-русски. Но не ему поручили зачитать приговор, а именно Борьке-полицаю. Тому, кто сдал Матрёну. И, как подозревали сами немцы, возможно, оклеветал, желая выслужиться. Потому что никаких признаков посторонних в избе бабки найдено не было. А то, что часть вещей отсутствовала, это не доказательство.
Немецкие солдаты были просто не в состоянии поверить, что столь старая женщина вынесла жестокие пытки и ничего не рассказала про беглецов, если она действительно их скрывала. В головах фашистов это не могло уложиться, но они все равно решили устроить показательную казнь, пока Матрёна ещё жива.

— За укрывательство женщины, убившей немецкого офицера…. — зачитывал Борька-кривой, а сам впился взглядом в Зину, стоявшую в первых рядах деревенских жителей.

Он смотрел на неё, не отрывая взгляда, чётко давая понять, что она следующая. А Зина окаменела. Она плакала и не чувствовала этого. Крупные слезинки стекали по её рано постаревшему лицу. Они текли и текли, попадая в складки, возле уголков губ, затекая в открытый от тяжёлого дыхания рот. Зина ничего этого не чувствовала, будто онемело всё внутри от ужаса, и работал только мозг. Она всё понимала, всё прочла по взгляду полицая. Борька придёт и за ней. Возможно, уже сегодня ей придётся занять место Матрёны в подвале.
А выдержит ли она боль и пытки? Зина боялась, что не выдержит. Как Матрёна смогла? Худая, казавшаяся суровой старая женщина. Её мучили целых два дня, а она не сдала Тоню с детьми, иначе давно бы фашисты побежали в лес. Тоня далеко не уходила, она пережидала на краю леса и Матрёна это знала. Знала и молчала!

Зина боялась, что она так не сможет. Ей нельзя умирать, у неё дети…
Но ведь у тоже Тони дети….
Надо было вместе с Антониной уходить в лес! А теперь поздно. Борька-кривой впился взглядом. Он не даст уйти. Немцы чужаки, они не понимают причинно-следственной связи, почему Зина должна быть следующей. Они уже и не верят, что убившая офицера женщина вообще была в Сосновке. А вот Борька верит, он все понимает.

Когда Матрену привязали к столбу, ее голова упала на грудь. Женщина казалась в бессознательном состоянии. Но вдруг, перед самым выстрелом, когда фашист направил на нее пистолет, подняла голову, открыла заплывшие глаза. Смотрела Матрена не на немца с оружием, смотрела на Борьку. Громко, хоть и не вполне внятно, «выплюнула»:

— Будь ты проклят, фашист! Ты хуже немцев! Знала бы твоя бабушка, что из тебя вырастет, она бы тебя в колыбели удавила.

Матрена потратила последние силы, последний ресурс своего организма, чтобы сказать это. Деревенским показалось, что старая женщина вот-вот испустит дух сама, но жизнь ее прервал выстрел.

— Можете расходиться! — крикнул полицай, другой, не Борька.

А деревенские стояли, стояли плотной стеной. И тот самый дед Иван, который еще недавно сам просился в полицаи, с ненавистью глядя, сказал,

— Похоронить бы…. Матрёну заберём?

Немцы разрешили забрать тело Матрёны через два часа. Два часа оно должно быть привязанным к столбу, для устрашения.
Деревенские не ушли, ни один человек не тронулся с места. Два часа они стояли плечом к плечу, тихо переговариваясь, но в основном молча. Это было молчаливое единогласное решение. Не сговариваясь, люди решили остаться. Им показалось, что так они смогут отдать дань почтения погибшей Матрёне.

Немцы зашли в здание школы. Борька с другими полицаями постоял какое-то время и тоже шмыгнул в школьные двери. Очень неуютно ему стало под ненавидящими взглядами деревенских жителей. Они все смотрели на него! Вышел он, когда на улице стемнело, и два часа, отведенные немцами, истекли.

Матрёну отвязали от столба, унесли в её избу. Зина помогала в приготовлении к похоронам. К себе пошла, когда на улице стояла полная темень. Но даже в этой кромешной темноте она спиной чувствовала взгляд. Борька! Кривой Борька где-то рядом, он наблюдает. Стоит ли его ждать этой ночью, или дождется утра?

Дома Зину ждали напуганные долгим отсутствием мамы дети. Маруся несколько раз порывалась пойти искать, но Ваня, что был постарше, помнил наказ матери сидеть в избе и сестру не пустил.
Зина уложила детей спать, а сама горестно застыла на табурете возле стола, не гася керосиновую лампу. Она ждала, чувствовала, что сегодняшняя ночь не для сна.

Оказалось, что никто в деревне не спал. Зина не знала, сколько так просидела — час, три, прежде чем услышала шум. Громкие голоса и, кажется, немецкий говор. Где-то совсем рядом, через два дома. Потом вроде утихло, и вдруг в незапертую дверь кто-то вошел. Зина не запиралась, знала, что, если к ней захотят прийти, железным крючком незваных гостей не остановишь. Она была готова увидеть самодовольное лицо Борьки в свете керосиновой лампы, а увидела другое. Авдотья, вдова живущая возле школы, вошла почему-то с улыбкой.

— Зина, не спишь? А я к тебе с новостью. Кривой Борька упал и свернул себе шею, представляешь? Полицаи делали обход по деревне и наткнулись на него. Самогоном от него разит. Пьяный, наверное, был. Спотыкнулся об корягу. Вот, как бывает! На ровном месте!

Авдотья так улыбалась, что становилось понятно — кривой Борька упал не сам! Да и самогон он не пил, это многие в деревне знали. Уж как-то слишком вовремя он упал, слишком вовремя для Зины.

— Немцы в это поверили, ну, в то, что он сам упал?

— Фрицы-то, вроде, поверили. Они ситуации не понимают. А вот наши, те, кто в полициях, сильно сомневаются. Сомневаются, но молчат. Боятся тоже упасть ночной порой и свернуть себе шею.

— Господи, кто же это сделал?

— Можно сказать, что вся деревня, — сурово ответила Авдотья, и тут же снова заулыбалась. — Сам упал. Упал, так бывает.

Зина прижала ладони к лицу и впервые за весь вечер по-настоящему заплакала. Плечи ее опустились, женщина будто обмякала. Только сейчас она поняла, в каком напряжении находилась. Услышала, как Авдотья приблизилась, положила что-то на стол, что-то объемное, тяжелое.
Зина убрала ладони от лица и сквозь слезы увидела, как вдова развязывает узлы большого платка с бахромой. Развязала, быстро откинула углы платка, и перед глазами Зины появилось целое богатство. В узле была еда, много еды! Вареная картошка, хлеб, сало, яйца, и даже кусочек вареной свинины в промасленной бумаге. Хлеб, как и сало, были небольшими кусками, но этих кусков было несколько.

— Что это, Авдотья? Что? Откуда? — шепотом спрашивала Зина, не в силах поверить своим глазам.

— Это для Антонины, от всех деревенских. От всех по чуть-чуть. Кто чем смог, сама знаешь, как в деревне с едой.

— Авдотья, ты чего? — задохнулась Зина. — Я не знаю, где Антонина. С чего вы вообще это взяли…

— Молчи, молчи, — вдова положила руку на плечо Зинаиды. — Зина, молчи! Мы же не спрашиваем тебя, знаешь ли ты, где Антонина. Люди собрали от души, той женщине, которую хотят спасти, которой гордятся. Ты можешь оставить чуть-чуть своим детям. Давай сделаем так. Я сейчас выйду из твоей избы и минут пять постою во дворе. Я знаю, ты честный человек. Если не дойдут продукты до Антонины, выйди и верни мне их. Я все раздам обратно. А если сможешь передать, сделай это.

Вдова ушла, а Зина сидела, не сводя глаз с продуктов. По комнате поплыл сводящий с ума запах сала. Зина сглотнула набежавшую слюну. Она не притронется, не возьмет ни кусочка! Утром оставит своим детям совсем чуть-чуть. Эти продукты — шанс для Антонины. Шанс выжить.

Тоня с детьми прятались в лесу третий день. Из еды с собой у них было только несколько осенних яблок, которые непонятно где добыла Матрёна. Яблоки съелись в первый же день, а к вечеру второго Тоня увидела, как Стёпка пытается жевать кору с дерева. Кора была невкусной, несъедобной. Мальчик жевал её, выплёвывал и откусывал вновь.
У Лизы же глаза всё время на мокром месте. Тоня понимала, что девочка съедает себя изнутри, винит за произошедшее с ними. Нужно было как-то падчерицу приободрить, сказать доброе слово, но у Тони не было на это сил. Сил не было ни на что, кроме как лежать на стёганом одеяле бабки Матрёны постеленном в шалаше из еловых лап.

Момент отчаяния достиг своего пика на второй вечер. А к утру третьего дня на Тоню накатила апатия. Она уже не верила, что Зина или Матрена придут. В Сосновке что-то случилось, что-то страшное, о чём Тоня даже думать не хотела.

Женщина выползла из шалаша, села на землю. Смотрела почти равнодушно, как Степка пробует кору с разных деревьев, надеясь найти повкуснее, посъедобнее. Равнодушный взгляд уловил фигуру, мелькающую между деревьями, но Антонина не дёрнулась, испуганно не вскочила. Даже чтобы испугаться по-настоящему сил не было. Когда узнала Зину, обрадоваться тоже уже не могла.

Зина несла большой узел из тёмной шали с бахромой. Положила узел перед Антониной и молча развязала. У Тони закружилась голова.

— Откуда? — распахнула она глаза на родственницу. — Зина, где ты всё это взяла?

— Это жители деревни собрали для тебя с детьми. Каждый понемножку, кто что смог. Я раньше не знала, какие у нас люди, кто живет со мной по соседству! Не знала, не представляла!

Зина вновь плакала. Плакала, глядя, как Тоня, осторожно разломила картофелину, поделила между детьми. Направляясь в лес, Зинаида решила, что не расскажет про Матрёну. Не нужно это. Незачем класть неподъёмный груз на плечи Тони, которой и так невыносимо тяжёло. Сейчас не надо! Может быть, когда-нибудь потом, когда они выкарабкаются из всего этого кошмара. Если выкарабкаются…

— Тоня, тебе с детьми надо идти к городу. Деревенские говорят, там немцев нет. Там наши. Надо пробираться, другого выхода нет. В Сосновку вам возвращаться нельзя.

— К городу? Так это ведь триста километров.

— И все равно надо идти!