Черноволосую уголовницу звали Марьям. Скорее всего это было не имя, а кличка, по которой обращались к похожей на цыганку женщине в вагоне. Марьям была агрессивна и мстительна. Очевидно, среди уголовного контингента она имела какой-то вес, потому что была самая наглая и самая задиристая. Она не могла попросить Тоне полученного унижения. Это Антонина поняла по постоянному сверлящему, злобному взгляду чёрных глаз Марьям.

Тоня сидела в углу вагона, практически не шелохнувшись. Уткнулась лбом в согнутые колени и закрыла глаза. Но даже так, не видя ничего вокруг себя, она всё время ощущала на себе ненавидящий взгляд и понимала, что нажила себе врага.

Поезд ехал несколько часов без остановки. Заключенных не кормили, для естественных потребностей справа от отодвигающейся двери вагона стояла железная емкость, похожая на бочку, только в два раза меньше. Там, на виду у всего вагона, осужденные справляли нужду, а потом прикрывали источающую зловоние емкость железной крышкой. Одна из зечек то ли забыла это сделать, то ли поспешила побыстрее отойти от места с неприятным запахом. Отойти не успела, как дернулась от резкого окрика Марьям:

— Эээ, ты ничего не забыла?!! Крышку закрой! Еще раз так сделаешь сделаешь, содержимое тебе на голову вылью.

Осужденная трусцой вернулась к ёмкости, накрыла её. Антонине жутко хотелось в туалет, но она не могла пересилить себя и сделать это на виду осужденных, на виду Марьям. Тоня терпела, как и терпела чувство голода. От него кружилась голова и появлялась слабость в конечностях. Тоня вспоминала и не могла вспомнить, когда ела последний раз. Наверное, в камере. Тогда у нее не было аппетита, а надо было есть! Есть через силу. Непонятно, сколько еще их будут везти и собираются ли кормить.

Когда, наконец, поезд начал замедлять ход, женщины в вагоне оживились. Марьям, вместе со своей кодлой — несколькими женщинами, что все время вились рядом, быстренько приблизилась к двери вагона.
Поезд остановился, и все женщины притихли, стали прислушиваться к окружающим звукам.
Не похоже на станцию, не слышно специфического гула, объявлений по громкоговорителю.
Вагонная створка двери отъехала в сторону и зычный голос крикнул:

— Подходи по одному.

— Кормить надумали? А мы уже думали, с голоду подохнем — вызывающе сказала Марьям молодому, круглолицему солдату с автоматом за спиной.

Именно этот солдат подавал в вагон миски с непонятной баландой. Миска передавалась из рук в руки, от конной подводы стоящей практически в поле. На подводе старенький дед в теплой шапке, несмотря на раннюю осень, наливал черпаком из котла. У солдата, подававшего миски, автомат был за спиной, зато другие держали оружие направив стволы на раскрытую дверь вагона.

Марьям получила порцию первой, за ней ее свита. Антонина была ближе других к двери, но ее все время оттесняли. В итоге, женщина получила свою порцию последней. К тому времени Марьям расправилась с баландой и пошла возвращать миску солдату. Будто оступившись, она толкнула Антонину, и часть содержимого миски плеснулась на серую, замызганную уже блузу Тоню.

— Ой, какая я неловкая, — зыркнула чёрными глазами Марьям.

А Тоня была настолько голодна, что подцепила пальцем потёк на блузе и облизала его. Порции малы, наестся нереально.
Еда была непонятным месивом из разваренной темной картошки и крупы. Недосоленная, она была очень невкусна. Даже липкая перловка, что давали в камере, казалась сейчас Тоне пищей богов. Но она съела все. Все, до последней капельки, чтобы «не протянуть ноги».

— Выходи из вагона по одному, — крикнул солдат после того, как все заключенные наспех поели.

Но тут уже к выходу никто не торопился, как за едой. Тоня спрыгнула с высокого вагона одной из первых. Замерла на секунду, прикрыв глаза и вдыхая свежий воздух. Вокруг поля с высокой, уже начинавшей местами желтеть травой. Тоня прикрыла глаза и ушла от реальности. Она не видела ни солдат с автоматами, ни следующую, собирающуюся прыгать из вагона, осужденную. Она будто воспарила над всем, мечтая пробежаться по высокой траве, упасть в нее навзничь и лежать, видя только синее небо с размеренно плывучими по нему белыми облаками. Но грубый окрик и тычок стволом автомата в спину вернул Тоню с небес на землю.

— Чего застыла? Пошла, пошла. Идем по одному.

Заключенных пересаживали из одного поезда в другой, стоящий на параллельном пути. Делали это в поле, подальше от глаз гражданского населения.
На этот раз осужденных заставили подняться в вагон, специально предназначенный для перевозки заключенных. Тоня это сразу поняла, увидев трехъярусные нары, печку буржуйку, которая, впрочем, сейчас не топилась, и небольшой огороженный закуток, предназначенный для справления нужды. Это было как раз тем, что Тоне сейчас очень нужно. Она давно терпела, но сначала, наверное, нужно найти место на нарах.

Тони оказалась в вагоне одной из первых, но растерялась, увидев, что здесь уже были женщины. Все нижние места уже заняты. Антонина потерянно стояла, не зная, как себя вести.
Тем временем Марьям, не забывшая толкнуть плечом Антонину, быстро просочилась в вагон и сразу же нашла своих. Уголовницы хвастались статьями, а для Марьям согнали с нижних нар невзрачную молодую женщину. Марьям расположилась, как королева. Чувствуя за своей спиной еще большую поддержку, чем в первом вагоне, она не переставала вызывающе зыркать на Антонину.

Тоня же, глядя, как занимают последние свободные места, даже наверху, решила сначала сходить в закуток. Будь что будет, не хватит ей места, значит, на полу расположится.

Поезд давно набрал ход, когда Тоня все-таки заметила свободное место на третьем ярусе. Но так уж получилось, что место это было напротив нар, где расположилась Марьям.
Антонина спокойно попыталась забраться, но вдруг почувствовала грубый толчок в спину.

— Эй, так ты куда намылилась? — оскалилась Марьян.

Теперь она чувствовала за собой большую поддержку. За её спиной стояла здоровенная бабеха с кулаками, как молоты, очевидно, признавшая авторитет вновь прибывшей.

— Тут занято.

— Свободно же, — с тоской посмотрела наверх Антонина. — Нет никого.

— Занято, я тебе говорю. Твое место вон там, — Марьям издевательски показала на закуток и натянуто засмеялась.

Этот натянутый смех подхватили ее товарки.

— А гребень у тебя все-таки неплохой. Пожалуй, я заберу его.

Марьям вновь тянула руки к голове Антонины, но тут в узком проходе между нарами появились три женщины. Первой шла симпатичная молодая, с ямочками на щеках и в очень нарядном платье, о котором Антонина когда-то могла только мечтать. Платье было яркое, подвязано пояском, правда, довольно потрёпанное уже. Симпатичная пёрла, как танк, заставив сдвинуться уголовницу со здоровыми кулаками и столкнулась с Марьям.

— Это чего тут у нас? Новеньких обижают? Ты по какой статье? — обратилась она к Антонине.

— Да не знаю я, не знаю, — чуть не плакала Тоня. — Не было суда.

— Фашистская гнида она, — процедила сквозь зубы Марьям.

— Неправда, — вскинулась Тоня, — я фашистам не помогала. Это все клевета.

— Да ясно, ясно. Мы все тут такие, невиновные. В нашем полку прибыло, — улыбнулась симпатичная в ярком платье. — Идем со мной, у нас свободное местечко найдется.

Симпатичную звали Анфиса. Кроме привлекательного лица, она была обладательницей пышной груди и крутых бедер. Двигалась плавно, как кошечка, но иногда её зелёные глаза вспыхивали, выдавая настоящую тигрицу. Анфиса знала силу своей привлекательности и могла так крутануть бёдрами перед солдатами конвоирующими заключённых, что нет-нет, кто-то и замирал, не в силах отвести взгляд.

Анфиса отвела Антонину в другой конец вагона, где для Тони нашлось место на втором ярусе. А вокруг все товарки по несчастью — враги народа и изменники Родины.
Анфиса, обладая лидерскими качествами, собрала их вокруг себя, сбив в кучку и составив оппозицию уголовницам.

Поначалу Тоне было неуютно в подобном кругу, но все женщины уверяли, что их осудили несправедливо, они невиновны. И как Тоне не верить, если она сама такая? Взять хотя бы Анфису, которую обвинили в том, что она сожительствовала с немецким офицером, только потому, что она красива.

— А что, за это тоже сажают? — вздохнула Антонина. — Ну, за то, что с немцем того…

— Там не только «того», — блеснула белыми остренькими зубками Анфиса. —Мне много чего приписали. Якобы, партизанов сдала, под расстрел подвела. Вот кто действительно гниды, так ведь и НКВДшники! Умеют они красиво дела «шить».

С этим Антонина была полностью согласна, вспоминая майора Чеботарёва.

Поезд шёл несколько дней. Несколько дней слились в один — бесконечный, однообразный. Кормили плохо, в вагоне стояла вонь и с каждым днем становилось холоднее. Марьям первая взвыла, что пора топить буржуйку. Сказала это солдатам открывшим вагон для раздачи еды. Так подумали осужденные, что для раздачи. А оказалось, это был конец пути.

— Приехали. Выходим по одному.

Женщинам не дали осмотреться. Быстро затолкали в крытые тентом грузовики и повезли куда-то. Антонина старалась держаться поближе к Анфисе. Они сидели в грузовике, на длинных лавках, прижавшись друг к другу, а по краям лавок, возле тента, два вооруженных солдата.
Было очень холодно. У Тони «зуб на зуб не попадал», хотя у нее блуза с длинным рукавом, а у Анфисы платье с коротким. Но Анфиса будто не замечала холода. Она подняла свой прямой носик, втянула воздух.

— Бабы, чувствуете, чем пахнет? Вы чувствуете?

Запаха, как такового, не было, но воздух был и в самом деле каким-то необычным. Немного солоноватым, непривычным для Антонины.

— Это же морем пахнет, — возгласила Анфиса. — Что, на море никто не бывал? А я была, и не раз. И этот запах ни с чем не спутаю.

— Отставить разговорчики! — рявкнул солдат, пошевелив автоматом.

Анфиса не испугалась. Она не из тех, кто боится мужчин. Пусть даже это вооруженный конвоир.

— Гражданин начальник, а где мы сейчас? Рядом же море, я не ошибаюсь? Ну, пожалуйста, ответь. Я больше ничего не спрошу, честно-честно.

Один из солдат покосился на напарника, будто бы нехотя выдавил из себя:

— Это Ванино. Везем вас в пересылочной лагерь. Да, тут море.

— Вот видите, бабы! Видите, я этот запах ни с чем не спутаю, — радовалась Анфиса.

Чему она радовалась, непонятно. Тоня никогда не мечтала увидеть море, знала, что это несбыточно. И сейчас никакой радости. Да и море-то, скорее всего, они не увидят. Что такое пересылочный лагерь?

В первый день Тоне показалось, что в этом лагере не так уж и плохо. Их отвели в общую баню. Позволили помыться, запуская в помывочную по двадцать человек. На каждую партию несколько минут. Тоня торопливо мылась крошечным куском обмылка, что успела где-то добыть Анфиса.

— Со мной не пропадёшь. Держись меня, — подмигнула она и сунула Антонине обмылок.

Сильно Анфиса расстроилась, когда, выйдя из помывочной, поняла, что нарядное платье ей никто возвращать не собирается. Заключённым выдали одинаковую тёмно-серую одежду. Чулки, плотные юбки, почти мужские рубашки и фуфайки. На рубашке и на фуфайке каждой осужденной номер. У Тони — Б-759.