— В деревянной бытовке было холодно и темно. Длинное, узкое строение освещалось лишь огнем из буржуйки, стоявшей посередине, там, где не было деревянных нар, предназначенных для сна.

А возле буржуйки дежурный, что должен поддерживать в бытовке тепло. Дежурный освобождался от работы на несколько часов раньше остальных. И все работяги с нетерпением ждали своей очереди быть дежурным.

Сегодня это был Васёк — молодой ещё, шустрый парень, приехавший на стройку заработать, чтобы жениться и поставить дом в родном посёлке.

Васёк самый молодой в этой бытовке, иногда его шпыняли.

— Ты чего лампы-то не зажёг? — ворчали мужики, топая возле двери неподъёмными валенками и сбивая с них ледяную корку. Доиграешься, Васька, вычеркнем тебя из очереди дежурных.

— Да вы чего, мужики? Я сейчас, сейчас всё будет. Керосин экономлю, зато чувствуете, как натопил? Тепло же.

После тридцатиградусного мороза на улице в бытовке может и казалось поначалу тепло. Но это пока спать не ляжешь, не укроешься всем, чем только можно, включая уличные тяжелые бушлаты, и все равно трясешься. Трясешься до утра.

В бытовке жили вольнонаемные. Те, кто приехали прокладывать железную дорогу в суровом климате по собственной воле. Кто-то подался за «длинным рублем», как Вася, кто-то повелся на советскую агитацию. Ну а кому-то просто некуда было возвращаться после войны.

Разные судьбы, разные люди.

Железную дорогу строили не только вольнонаемные. На небольшой отдаленности стояли точно такие же бытовки, там спали заключенные. И вся разница между ними только в том, что одних охраняли, а другие могли покинуть строительство дороги по собственной воле. Ну, может быть, вольнонаемных кормили немного посытнее, хотя тоже разносолами не потчевали и чувство голода можно было приглушить только сгоняв в поселок, купив хлеба, консервы. Кто-то, правда, ходил в поселок совсем за другим.

Последний рабочий вошел в бытовку, опустил перед дверью прибитую гвоздями тяжелую кошму, чтобы ледяной ветер не задувал. Дежурный осмотрел рабочих и спросил:

— А что, Иван опять пошёл?

— Пошёл, чёрт его дери. Он даже не ужинал, у него другой голод. Уволят ведь, к чертям собачьим. Бригадир ему последнее предупреждение сделал, а ему хоть бы хны. Мороз, не мороз, вновь попёрся за пузырём.

Васёк вздохнул. Иван — тяжёлый человек, мрачный. По первому времени уговаривал рабочих выпить с ним, и многие поддавались. Василий сам часто составлял компанию Ивану. Но тяжелый физический труд с похмелья — это что-то нереальное. Работать с полной силой невозможно, и бригадир все видит, все подмечает.

Василий Ивана уважал, как-никак бывший фронтовик, на голове шрам от ранения. Но даже у молодого парня здоровья не хватало, чтобы полночи пьянствовать, а потом на работу идти. И он начал Ивану отказывать, а фронтовик злился. Иван вообще крутого нрава.

Вот и вновь сходил он в поселок. Вернулся, сердито отшвырнул кошму от двери, достал из-за пазухи литровку мутного самогона. Хмуро обвел газами бытовку, ища единомышленников. Мужики уводили в сторону глаза и укладывались спать. Молодой Василий тоже отрицательно покачал головой и подошел к двери, поправить кошму. Он будто себя виноватым чувствовал за то, что отказывает Ивану. Кошму поправил и возле буржуйки пристроился, на низкой колоде с ватной подушечкой для мягкости. Василию сегодня спать нельзя. Он следит за буржуйкой, поддерживает тепло. Парень сгорбился, подпер подбородок рукой, глядя на огонь. И не увидел, почувствовал, как в полумраке бытовки навис над ним мрачный Иван.

— Иди дрыхни, — сказал грубо, — я всё равно пока не лягу. Как надумаю, разбужу.

Понятное дело, Иван не ляжет, пока не напьётся «до синих соплей» и к нарам своим не поползёт. Это всем известно.

Вася вскочил с радостью. Хоть чуть-чуть поспит! Тем более, сидеть с Иваном радости мало. Это поначалу Василий фронтовика уважал, а сейчас, пообщавшись с ним совсем немного, уважение сходило на нет. Как-то не нравились молодому парню рассуждения сурового с виду мужчины. Что-то неправильное в них было. Отношение к женщинам, отношение к жизни. Иван не так много о себе рассказывал, но даже то, что поведал, вселяло в Василия сомнения в мужественности бывшего фронтовика.

Ваня проводил взглядом дежурного, пристроился на колоду, достал из кармана газетный сверток. В свертке хлеб, сало, всё уже нарезано на куски. После этого мужчина откупорил бутылку самогона и сделал из неё большой глоток. Занюхал хлебом, даже не поморщившись. Сразу же отхлебнул еще и только после этого закусил кусочком сала.

Самогона нужно много, чтобы унять душевную боль и тоску, что разъедала Ивана. Уставился он своим тяжелым взглядом на огонь, поглаживая бороду. Бриться мужчина давно перестал, год назад, сразу, как приехал сюда, на хваленную социалистическую стройку железной дороги. С бородой и в морозы теплей, и время на бритье не нужно тратить.

Первоначальную идею найти себе здесь женщину Иван сразу отбросил. Женщин здесь, по пальцам одной руки пересчитать можно. Все они работают в такой же бытовке, что считается столовой. Женщины, может, и неплохие, но Ивана сторонятся. Особенно после того, как он сделал поварихе предложение выпить с ним. Ивана сразу записали в алкоголики и сторонятся.

А разве же он алкоголик? Пьет только от душевной тоски. Жизнь несправедливо обошлась с ним.

Почти каждый вечер Ваня откупоривает бутылку самогона и, глядя на огонь в железной буржуйке, всё пытается понять, что же он не так сделал? Почему, имея трех детей и бывшую жену, он сейчас один? Никто его не ждёт, никому он не нужен, даже собственным детям! Это по первому времени мужчина хорохорился, внушал себе, что когда вернётся за Серёжей, мальчик подрастёт и поймёт его. Поймёт, как тяжело бате в жизни пришлось. Да только вот незадача — Серёжу будет воспитывать Антонина. Это почти наверняка, не отдаст она пацана в детдом. А она уже Лизу со Стёпой «воспитала», да так «воспитала», что отца родного возненавидели! Эта и Сережу обработает.

Как она могла не принять мужа? После ужасов войны, что он прошел, что испытал, он имел право ошибаться!

Сейчас, спустя год после того, как Ани не стало, Ивану уже не казалось, что он её любил. Ошибка это, заблуждение. Всё потому, что на Настёну похожа была. Задурила мозги, а сама на попятную, да ещё и чахотку умудрилась подцепить. Дура молодая, и он дурак, что на неё повёлся! Ведь как письмо её хранил, как рвался!

А с другой стороны, может, благодаря этому письму и выжил. Ведь очень жить хотелось, очень хотелось вернуться к ней, к любимой Ане. Так хотелось жить, чтобы были моменты…

Были, да, были! Иван ими не гордится, но и не стыдится. Он человек, живой человек, желавший жить. Был как-то бой, когда фашисты сильно превосходили по численности. Они пёрли в окопы, спрыгивали, сходились в рукопашной. Страшно было, и мало кто из наших выжил. Скорее всего, Иван бы погиб. Погиб, если бы не грело его письмо Ани, не заставляло выжить любой ценой. Убежал тогда Иван в лесок, притаился там, в овражке. И плевать ему было, что многие из его роты позорный побег видели. Видели, да рассказать не смогли. Все, как один, полегли.

А когда приказ к отступлению прозвучал, Иван кровью вымазался и к отступавшим пристроился, делая вид, что контуженный. Хотя политрук заподозрил что-то, допрашивал с пристрастием, но доказать не смог. Мало кто выжил из роты в тот день.

Вот так Аня своим письмом спасла его. Так, может, и она была нужна? Может, Ванина ошибка в том, что потом к ней поехал? Надо было остаться с Антониной. Жил бы сейчас, как у Христа за пазухой, как до войны. А теперь там этот однорукий пристроился, его Тоня обихаживает, ему печёт свои пироги.

Сидя возле огня Иван скрежетал зубами так громко, что, казалось, может разбудить этим скрежетом спящих. Но в бытовке и так шумно, работяги громко храпят, укрывшись с головой и высунув лишь носы из-под тёплых бушлатов. Кто-то заворочался, недовольно забурчал, и Иван опомнился. Огонь в буржуйке почти потух, а он захмелел. Дремлет на колоде, не выпуская из руки литровую бутыль самогона. Покачнувшись, Иван встал. Обжигаясь, распахнул железную дверцу, начал подкладывать дрова. Решил подложить как можно больше, чтобы долго горело. Набил буржуйку до самого верху, а дверка все еще распахнута. Иван обжегся один раз и не стал ее закрывать, пусть чуток остынет, потом прикроет. Пока еще дрова разгорятся…

Дрова разгорались быстро и практически сразу начали постреливать, отбрасывая на деревянные полы бытовки горящие угольки. Иван же, выпивший почти половину бутылки, дремал. Он не видел, как занялись сушившиеся возле буржуйки варежки Василия, не почувствовал, как всю бытовку заволокло дымом. Приоткрыл глаза, когда их начало резать от едкой гари. Не сразу понял, почему так мутно кругом, откуда дым. Потом увидел горевшие полы бытовки.

Иван был пьян, и да, он снова испугался! Снова захотелось жить. Пусть никчемна эта жизнь, но страшно. Страх погнал мужчину к двери. Ему и в голову не пришло закричать, начать будить мужиков. Он просто об этом не подумал. Уже выбежав на улицу, понял, что бутылку из руки так и не выпустил. Вновь отхлебнул из нее, глядя на распахнутую дверь, откуда валил дым и виднелись всполохи огня.

Раздались крики, кто-то из мужиков проснулся. Они забегали. Вытаскивали надышавшихся, сновали туда-сюда, пытаясь спасти всех. Лишь Иван стоял на месте, с ужасом глядя на катавшегося по земле Петьку. Петр горел, жутко кричал, и, катаясь по снегу, пытался сбить с себя огонь. Когда у него это получилось, мужчина затих, распластавшись по снегу. Лежал рядом с Иваном, тяжело дыша, и блестя белками глаз с отсветами горевшей бытовки. В ярком свете пламени Иван хорошо рассмотрел обгоревшую ногу Петра. Жжённое, чёрное мясо в перемешку с кровью. Жуткое зрелище!

Рабочие повыскакивали из других бытовок. Возле горевшей собралась большая толпа. Все помогали, приводили в чувство надышавшихся, сбивали огонь с горевших, с тех, кто вытаскивал товарищей пока это было возможно, пока не обрушился потолок и не сгорели стены.

И вроде всех спасли, всех успели вытащить. И вдруг кто-то крикнул:

— А Васёк где? Где Вася?!!

Заозирались мужики, поняв, что самого молодого, самого шустрого среди них нет. Он спал в дальнем конце, дальше всех, на одиночных нарах.

— О, Господи, Господи, Боже мой, — схватился за голову, присел на снег и завыл Володя, рабочий из бытовки, ровесник Ивана. — Васька! Его же невеста ждёт, мама! Ему ещё жить и жить!!!

— Да как же так получилось? — крикнул другой мужчина. — Это ведь он дежурный, он должен был за буржуйкой следить.

— Так его же Иван отослал, сказал идти спать. Я слышал, не спал еще.

Яростные взгляды устремились на пьяного Ивана. Объяснять ничего не нужно, картина сразу сложилась в головах мужиков. Ванька напился, не уследил за огнем, а потом, вместо того, чтобы всех разбудить, чтобы поднять шум, он выбежал. Выбежал один.

Иван молчал. Стоял, пошатываясь, и молчал. Что тут скажешь? Так и было, не выкрутишься никак.

Первым Ваню ударил Володя. Он поднялся со снега, где сидел, завывая. Подошел, тоже пошатываясь. Володю качало от дыма, коим надышался, когда вытаскивал товарищей, качало от горя, что не успел вытащить Василия. Он приблизился к Ивану и ударил первым, но не последним.

Не считавший себя виноватым Иван хотел ответить на удар, отбросил бутылку, кинулся в драку. Но тут на него набросились другие из сгоревшей бытовки. Били молча, сцепив зубы. Били за Васю!

Прошла неделя. Иван жил в другой бытовке, с другими людьми, но и там мужики с ним не общались и даже работать рядом не желали. Иван один махал киркой. В сторонке, как изгой. Махал и думал, что это его последняя смена. Хватит, наработался! Завтра с утра подойдет к бригадиру и скажет, что уезжает. Не важно уже, куда ехать, лишь бы подальше отсюда, от этих озлобленных мужиков, ненавидящих Ивана. Будто он им лично что-то сделал.

Ваня считал минуты до конца рабочего дня, махал яростно, со злостью. Неловко повернулся, и шпала соскользнула со штабеля, крепко придавливая к земле его ногу. Что-то хрустнуло, то ли дерево, то ли кость. Мужчина взвыл от боли. Взвыл так громко, что это не могли не услышать работавшие в нескольких метрах мужики.

Слышали, конечно, но никто не обернулся, никто не спросил, что случилось, никто не подошел. А Ивану гордость не позволяла звать на помощь.

— Да пошли вы на хрен, — бормотал он со стоном, — я сам, сам. Горите вы все в аду!

Рабочее время закончилось. Мужики начали уходить, но и тогда Иван не закричал. Впрочем, он понимал, что даже если крикнет, вряд ли кто-то вернется. Они ушли, скрылись за заснеженными деревьями, а Иван осознал, что ногу не высвободить. Боль была столь нестерпимой, что становилось ясно — кость раздробленна. Теплая, ватная штанина пропитывалась кровью.

Было так больно, что не чувствовалось холода, а ведь Иван лежал на промерзшей земле.

Через какое-то время он перестал пытаться высвободить ногу. Понял, что это конец! Это все! Никто не придет, никто не вернется.

И вдруг стало все равно. А может быть так и лучше? Тем более, что боль постепенно отступила, мужчину начало клонить в сон.

«Этот сон будет последним», — думал Иван.

Закрывая глаза он увидел лица. Почему-то ни Аня, ни Настёна не пришли к нему в последний момент. Иван видел лицо Антонины, видел своих детей, но никто из них не смотрел по-доброму, с прощением.

Иван обнажил зубы в предсмертном оскале. Так его и обнаружили утром — замерзшего насмерть с искаженным от злобы лицом.