Ночная смена выдалась такой, что Валентина едва держалась на ногах, когда наконец-то стрелка часов доползла до половины седьмого утра и она смогла со спокойной совестью сдать дежурство своей сменщице, полной, краснощекой бабе Нюре, которая с порога начала жаловаться на цены, на погоду и вообще на всё сразу.

Валя слушала её вполуха, кивала, поддакивала, а сама думала только об одном — скорее бы добраться до дома и рухнуть в постель.

Ночью в роддоме было неспокойно. Едва она успела переодеться в халат и сунуть ноги в стоптанные казенные тапки, как привезли первую роженицу — молоденькую девчонку, как показалось Валентине, лет семнадцати, не больше. Девчонка орала так, что стекла дрожали, металась по предродовой, хваталась руками за живот и требовала чтобы её маму позвали, хотя мама, как выяснилось, жила за тридевять земель, в каком-то захолустном райцентре.

Валентина вместе с молоденькой акушеркой провозилась с этой девчонкой часа четыре, пока та наконец не разродилась здоровеньким мальчиком. Валя смогла перевести дух и приступить к своим прямым обязанностям, к уборке родовой.

Она отмывала кафельный пол от кровавых пятен и прочих следов только что свершившегося таинства появления человека на свет, протирала дезинфицирующим раствором все поверхности и уже почти закончила, когда в коридоре раздался топот нескольких пар ног и взволнованные голоса санитаров, катящих каталку с очередной роженицей.

Вторая, в отличие от первой, была женщиной взрослой, опытной, рожала уже третьего, и орать попусту не собиралась. Она только покряхтывала, закусив губу, и сжимала руками поручни каталки, когда Валентина помогала перекладывать её с каталки на кушетку в родовой. Но и с ней провозились долго, потому что ребёнок, как назло, пошёл неправильно, и пришлось вызывать дежурного врача. Валентина металась между родовой, стерилизационной и процедурным кабинетом, выполняя бесконечные распоряжения.

Когда всё закончилось, когда вторая роженица прижимала к груди завёрнутый в одеяльце свёрток, из которого доносилось требовательное покряхтывание, когда молодая акушерка наконец-то перестала хлопать глазами и начала действовать более-менее осмысленно, Валентина снова взялась за швабру и ведро и принялась отмывать родовую во второй раз.
И тогда привезли третью роженицу…

И вот теперь, когда ночная смена осталась позади, Валя вышла из служебного входа роддома и медленно, с наслаждением вдыхая свежий утренний воздух, побрела к воротам.

Думала о внучке, Леночке, которая училась в Москве и требовала денег, денег и ещё раз денег. Из-за этого Вале приходится работать, хотя годы уже не те, и здоровье пошаливает, и спина ноет, и давление скачет.

«Вот выйду на пенсию, — думала Валентина, приближаясь к воротам, за которыми шумела утренняя улица, по которой уже спешили на работу люди, — выйду на пенсию и заживу, как человек. Буду огород копать, книжки читать. А пока надо вкалывать, чтобы Леночка ни в чём нужды не знала, чтобы в люди выбилась.

Она уже подходила к воротам, когда вдруг из-за старого тополя, что рос прямо у забора, метнулась чья-то тень. Валентина от неожиданности шарахнулась в сторону, прижав сумку к груди и раскрыв рот для крика.

Но крик застрял у неё в горле, когда она разглядела ту, что выскочила из-за дерева. Это была женщина, взрослая, одетая строго: тёмная юбка, серая кофта. Лицо у женщины было усталое, а взгляд испытующий, от которого Валентине стало не по себе.

Валя смотрела на эту женщину и никак не могла понять, кто это и что ей надо. А потом вдруг, как озарение, узнала. Узнала по тяжёлому взгляду, по сжатым губам. Это же та самая женщина, которая приходила тогда с девчонкой, с матерью-кукушкой, которая бросила своего ребёнка! Это же она тогда стояла рядом, когда та истеричка набросилась на Валентину и требовала отдать ей мальчика!

— Вы! — вскрикнула Валентина, пятясь назад от женщины, от её немигающего взгляда. — Что вам опять от меня надо? Что вы прицепились, как банный лист, а? Я же в прошлый раз всё понятно объяснила! Не было никакого ребёнка, не было, и всё тут! Чего вы ходите, чего вынюхиваете, чего вам от меня нужно, в конце концов?

Она говорила это и сама слышала, как голос её дрожит, срывается, как в нём звучит паника, которую она никак не может скрыть, как бы ни старалась. И этот испуг, который она не в силах была спрятать, выдавал её с головой. Потому что если бы действительно не было подкидыша, которого она своими руками передала обезумевшей женщине, разве бы она так испугалась?

— Где девчонка? — спросила Валентина, озираясь по сторонам. — Где она? Тоже здесь, да?

— Нет, — тихо сказала Людмила Степановна, делая шаг к Валентине, и та снова попятилась назад, вжав голову в плечи. — Нет её здесь. Я одна пришла. Успокойтесь, я пришла поговорить. Просто поговорить, понимаете?

Людмила не спала почти половину ночи. После того, как она уложила пьяную Олю, укрыла её одеялом и накапала себе корвалолу, она репетировала этот разговор. Репетировала, прикидывала и так и эдак, что она скажет этой санитарке, как она на неё надавит, чтобы та раскололась и сказала правду.

Она знала, что санитарка пойдёт в отказ, что будет отпираться. И тогда Людмила решила врать. Она набрала побольше воздуха в грудь, и выпалила одним духом, не давая себе времени на раздумья:

— Я всё знаю. Всё, понимаете? Знаю, что в ту ночь, шестнадцатого марта, Тамара Севастьянова, жена директора завода «Прогресс», родила мёртвого ребёнка. И знаю, что ей отдали подкидыша, которого принесла к дверям роддома несчастная девчонка.

Валентина отшатнулась от Людмилы Степановны так, будто та ударила её по лицу, и лицо её, и без того бледное после бессонной ночи, стало белее мела. Глаза расширились, в них метнулся страх.

— Да вы что, — прошептала она пересохшими губами, — да вы что выдумываете, а? Что за чушь, откуда вы взяли, я ничего не знаю.

— Не врите, — перебила её Людмила Степановна.— Не надо мне врать. Я же вижу, как вы побледнели, как вы трясётесь вся. Если бы ничего не было, вы бы сейчас на меня набросились с кулаками, милицией бы пригрозили, вы бы орали, что я вас клевещу. А вы молчите и трясётесь. Значит, правда.

— Уходите отсюда, — прошептала Валентина. — Уходите, ради Бога. Ничего вы не докажете, ничего. Вас никто не будет слушать. Уходите.

— Да я и не собираюсь ничего доказывать, поверьте, — тяжело выдохнула Людмила.

Она почувствовала себя так, будто из неё выпустили весь воздух, как из воздушного шарика, который сначала надули до предела, а потом проткнули иголкой, и он сдулся. Она стояла напротив бледной, перепуганной санитарки, и чувствовала, как силы оставляют её, как ноги становятся ватными.

Люда развернулась и, как тряпичная кукла, еле передвигая ноги, побрела прочь от роддома, от санитарки, которая осталась стоять, глядя ей вслед испуганными глазами.

Она опоздала на завод. Впервые в жизни она опоздала на работу. Людмила Степановна, человек дисциплинированный, ответственный, для которого опоздание было чем-то из ряда вон выходящим, позорным, непозволительным, в это утро даже не подумала о том, что нужно звонить в цех, предупреждать, что задерживается. Она вообще ни о чём не думала, кроме разговора, который только что состоялся.

Оля, наверное, ещё спит, думала она, сидя в дребезжащем трамвае. Наверное, ей плохо после вчерашнего. Надо бы её бульоном напоить, но как-то не до того сейчас. Мысли ворочались в голове, не давая покоя.

Значит, то, что вчера несла пьяная Оля, её истерический бред про подмену детей, про то, что её сын жив и растёт у Севастьяновых, — это вовсе не бред. Это правда! Самая настоящая, не укладывающаяся в голове, но правда. Санитарка выдала себя с головой, и теперь Людмила знала точно: Олин мальчик живёт в хорошей квартире в центре города, у него есть няня, дорогие игрушки, красивая одежда, и растёт он, считая своей матерью Тамару Севастьянову, жену Максима Сергеевича.

Как такое может быть? Как можно спать по ночам, зная, что твой собственный сын лежит где-то в безымянной могиле, а ты прижимаешь к груди чужого ребёнка и называешь его своим? У Людмилы в голове не укладывалось. Это было выше её понимания.

Она вошла в квартиру, уже предчувствуя, что сейчас увидит. Оля сидела на диване, бледная, с опухшими от вчерашних слёз глазами и вчерашнего перепоя лицом. Волосы её были растрёпаны, торчали в разные стороны, придавая ей жалкий, беспомощный вид. Она сидела, обхватив голову руками, и раскачивалась вперёд-назад, будто у неё что-то болело.

— Оля, — тихо сказала Людмила Степановна, присаживаясь рядом на диван и кладя руку на её плечо. — Оля, послушай меня.

Девушка подняла на неё глаза, и в этих тёмных омутах застыла такая мука, что у Людмилы сердце перевернулось в груди.

— Я знаю, Людмила Степановна, — прошептала Оля. — Я знаю, что вы сейчас скажете. Что я дура, что напилась с алкашом, что всё это бред, что ничего этого не было. Я знаю. Но это было. Понимаете? Это было на самом деле. Я чувствую. Я сердцем чувствую, что мой мальчик жив. И он там, у них. У Максима и у этой женщины, которая…

— Оля, — перебила её Людмила. — Оля, я только что была в роддоме. Я снова разговаривала с той санитаркой.

Оля замерла, перестала раскачиваться, уставилась на Людмилу Степановну.

— И что? — выдохнула она. — Что она сказала? Она призналась?

— Она ничего не сказала, — Людмила Степановна покачала головой. — Но и не отрицала. Она испугалась, Оля. Так испугалась, что на ней лица не было. И этого достаточно, чтобы понять: то, что ты вчера говорила, — правда.

Оля замерла, будто превратилась в камень. Она знала теперь. Он жив, он живёт в достатке, у него есть всё. И это было и облегчением, и новой, невыносимой болью, потому что он был не с ней, а с чужой тёткой, которая…

— Оля, послушай меня, — Людмила взяла её за руки, сжала их в своих ладонях, чувствуя, какие они холодные и худые. — То, что ты узнала, — это страшно. Это чудовищно. И я даже представить себе не могу, что у тебя сейчас на душе. Но ты должна понять одну вещь. Ты не вернёшь ребёнка никогда. Даже если ты пойдёшь в милицию, даже если будешь кричать на всех углах, что это твой сын, тебе никто не поверит. Ты сама его бросила, Оля. Сама. А у них есть документы, есть справки, есть свидетельство о рождении, где записано, что Тамара Севастьянова родила здорового мальчика. И никто не будет разбираться, никто не будет копать глубже, потому что кому это надо? Им, власть имущим? Им это не надо. А тебя, если начнёшь шум поднимать, просто затопчут, уничтожат. Ты это понимаешь?

Оля молчала, только слёзы потекли по её щекам, капая на руки Людмиле Степановне.

— Но есть и другая сторона, Оля, — продолжала Людмила, и голос её звучал убедительно, хотя внутри у неё всё кричало от жалости к этой несчастной девчонке. — Твой мальчик жив. Он здоров, у него есть всё, что нужно ребёнку. Он растёт в хорошей семье, у него есть няня, которая за ним ухаживает, у него есть отец. Понимаешь? Мальчику будет хорошо с ними. А если ты сейчас начнёшь дёргаться, если попытаешься что-то доказать, ты сделаешь хуже только себе и своему мальчику. Он ни в чём не виноват. Не ломай ему жизнь, Оля. Не ломай.

Оля молчала, и Люда видела, как в её лице что-то меняется.

— Отпусти ситуацию, Оля, — сказала Людмила, и голос её дрогнул. — Отпусти, я умоляю тебя. Хочешь, я на колени перед тобой встану? — и она действительно сделала движение, будто собираясь опуститься на пол, но Оля схватила её за руки, удержала.

— Не надо, Людмила Степановна, — прошептала Оля. — Не надо. Я… я понимаю. Понимаю, что вы правы.

— Ты сведёшь себя с ума, если будешь продолжать об этом думать, — продолжала Людмила, видя, что Оля слушает, что до неё доходит смысл её слов. — А ему, мальчику твоему, это не поможет. Успокойся и живи дальше. Ты убедилась, что он попал в приличную семью. Пусть это будет так. Максим Сергеевич его настоящий отец. Ему будет хорошо с ними. А ты… ты живи, Оля. Работай, дыши. Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди. Ты ещё встретишь хорошего человека, родишь детей, будешь счастлива. Отпусти прошлое, прошу тебя.

Людмила Степановна говорила и видела, как в Олиных глазах, в этом тёмном омуте, что-то меняется. Может быть, до неё наконец-то дошло, что бессмысленно бороться с тем, что уже не изменить.

— Иди на почту, — сказала Людмила, вставая и поправляя платок на голове. — Иди, работай, и не думай об этом. Хорошо?

— Хорошо, — тихо ответила девушка, опуская голову и глядя в пол. — Я пойду на работу, Людмила Степановна. Правда, пойду.

Она встала, на подгибающихся ногах дошла до ванной комнаты и исчезла за дверью.

Люда проводила её взглядом, полным тревоги и надежды. «Может, получилось, — думала она. — Может, достучалась до неё, может, поймёт, что надо жить дальше».

Она тоже встала, собралась и поехала на завод, где её ждал выговор за опоздание, но ей было все равно. Главное, чтобы с Олей всё было хорошо, чтобы она не натворила новых глупостей, чтобы успокоилась и начала жить.

А Оля поехала на почту. Весь день она была сама не своя. Это видели все — и другие почтальонши, с которыми она сидела в одной комнате, разбирая почту, и начальница отделения. Оля путала адреса, засовывала письма не в те ячейки. Разбирала стопки газет и журналов, раскладывала их по стопкам, соответствующим улицам и домам, и мысли её были далеко. Она думала о том, что сказала ей утром Людмила Степановна, санитарке и её испуге, о том, что её мальчик жив.

— Оля, ты чего сегодня как сомнамбула? — спросила её пожилая почтальонша тётя Нина, когда они столкнулись в коридорчике, разделяющем комнату персонала и зал для посетителей. — На тебе лица нет. Случилось чего?

— Нет, тёть Нин, всё нормально, — ответила Оля, отводя глаза в сторону. — Просто не выспалась. Голова болит.

— Ты бы отпросилась, что ли, — посоветовала тётя Нина. — Пойди к начальнице, скажи, что плохо себя чувствуешь. Она поймёт, не зверь же.

— Не надо, — покачала головой Оля. — Я доработаю.

Она доработала. С трудом, через силу, но доработала до конца смены, сдала остатки не розданной корреспонденции, переоделась и вышла на улицу, где было по-летнему жарко.

Она постояла на крыльце, и вдруг, словно кто-то толкнул её в спину, повернула не в сторону дома, а в противоположную сторону, к остановке, с которой можно было уехать к заводу.

Она не могла объяснить себе, зачем она это делает. Людмила Степановна утром говорила ей правильные слова, и Оля кивала, соглашалась. Но ноги сами несли её туда, где, как она знала, в этом часу должен был быть Максим Сергеевич Севастьянов. Ей нужно было увидеть его. Посмотреть в его наглые, самодовольные глаза.

Она ехала в трамвае, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и думала о том, что будет делать, когда увидит его. Подойдёт? Заговорит? Выпалит ему прямо в лицо всю правду? Представила себе эту картину: вот она подходит к нему, останавливается, смотрит в глаза и говорит: «Максим Сергеевич, а вы знаете, что мальчик, которого растит ваша жена, — мой сын? Тот самый, которого я родила от вас? Знаете, что мальчик, рождённый Тамарой, умер, и она подменила его моим?»

И что дальше? Максим, скорее всего, не поверит. Сочтёт её сумасшедшей, прикажет вышвырнуть с территории завода. А если поверит? Если задумается, начнёт проверять?…

Трамвай подкатил к остановке, и Оля вышла. Она прошла по знакомой улице, свернула за угол и оказалась возле завода «Прогресс». До конца смены оставалось ещё около часа, и рабочие начнут выходить только через некоторое время. Оля огляделась, нашла глазами знакомый чёрный «Мерседес», припаркованный на стоянке для начальства, и поняла, что Максим Сергеевич ещё здесь, не уехал. Сердце её забилось чаще, в висках застучало. Она, стараясь не попадаться на глаза редким прохожим, отошла в сторону, спряталась за выступом стены, откуда хорошо был виден вход в заводоуправление и стоянка.

Она стояла там, вжавшись спиной в шершавую стену, и ждала. Ждала, сама не зная чего. То ли того, что Максим выйдет и она бросится к нему и выпалит всё, что накипело. То ли того, что она просто посмотрит на него в последний раз и навсегда вычеркнет из своей жизни. Она не знала. Она просто стояла и ждала, решив действовать, как подскажет сердце.

Мимо неё прошли несколько рабочих в спецовках, с сумками через плечо. Оля вжималась в стену, боясь, что кто-то из них узнает её, бывшую работницу цеха. Особенно боялась она столкнуться с Людмилой Степановной, которая, наверное, уже скоро выйдет и направится к остановке. Если женщина увидит её здесь, она всё поймёт, и тогда будет новый разговор, новые уговоры, новые слёзы. А Оле не хотелось ни разговоров, ни слёз. Ей хотелось только одного: чтобы он узнал!

И вот вышел он. Оля сразу узнала его по походке, по развороту плеч, по самодовольной манере держаться. На нём был светлая рубашка с коротким рукавом, в руках портфель. Он спустился по ступенькам и направился к своей машине.

Оля смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Вот он, человек, который сломал ей жизнь. Который сначала соблазнил её, наивную деревенскую девчонку, дал поверить в то, что она ему нужна, а потом вышвырнул, как мусор, уволил с завода, выгнал из общежития. И из-за него, из-за его жестокости и равнодушия, она совершила страшный поступок. А он идёт к своей машине, довольный собой, и даже не знает, что сын, которого он так любит, — её сын, их общий сын.

Оля сделала шаг вперёд, готовая броситься к нему, но в этот момент из ворот вышел молодой парень, высокий, широкоплечий, с копной светлых, чуть растрёпанных волос. Он увидел Олю, замер на мгновение, а потом радостно, во весь голос, окликнул её:

— Оля! Ты ли это? Какие люди! Ты вернулась на завод?

Оля вздрогнула, обернулась и узнала Сашку, парня из соседнего цеха, который когда-то, в прошлой жизни, подмигивал ей в столовой, передавал солонку и звал на дискотеку в клуб «Металлург». Он был всё такой же — открытое, добродушное лицо, голубые глаза.

А Сашка смотрел на девушку и думал о том, как она изменилась. Сейчас она была не такой красивой, какой запомнилась ему по тем дням, когда они вместе работали на заводе. Похудела, осунулась, щёки ввалились. Но карие глаза на бледном лице были всё такие же огромные, выразительные. В них, казалось, можно было утонуть, если смотреть слишком долго. И Саша смотрел, не мог оторваться, чувствуя, как в груди шевелится что-то давно забытое, что он испытывал к ней раньше.

— Нет, я не вернулась на завод, — тихо сказала Оля, отворачиваясь от Сашки и косясь в сторону стоянки, где Максим уже садился в свою машину. — Я просто… мимо проходила.

— Понятно, — кивнул парень. — А может… может, прогуляемся вечером? — выпалил он вдруг, и сам удивился, потому что не собирался этого говорить, оно само как-то вырвалось.

Оля резко обернулась и посмотрела на Александра. Из его уст вылетели слова, которые она так мечтала услышать когда-то, в прошлой жизни, когда была наивной, счастливой и верила, что всё у неё будет хорошо. Сашка ей очень нравился тогда, и до сих пор нравится. Она это вдруг поняла, глядя на его открытое, честное лицо, в его голубые глаза.

А счастье-то было возможно, думала она, глядя на Сашку. Было возможно, если бы не попалась она тогда на глаза Максиму Сергеевичу, если бы не села в его машину, если бы не поверила в его ложь. Может, сейчас бы они с Сашкой встречались, может, поженились бы, родили ребенка.
А что теперь? Теперь поздно. Теперь у неё за плечами такой груз, такое прошлое…

Но, глядя парню в глаза, Оля вдруг подумала: а вдруг… а вдруг и сейчас ещё не поздно? Говорит же Людмила Степановна, что надо жить дальше. Вдруг можно начать с чистого листа?

— Давай погуляем, — сказала она, и эти слова прозвучали как прыжок в омут с головой.

Сашка просиял.

— Правда? — переспросил он. — А когда? Сегодня вечером? Я за тобой зайду? Ты где сейчас живёшь?

Оля назвала адрес Людмилы Степановны.

— В половине девятого прийду. Договорились? — кивнул Сашка.

Оля кивнула ему в ответ, и, повернувшись, пошла прочь от завода, прочь от чёрного «Мерседеса», который уже выруливал со стоянки, прочь от Максима Сергеевича Севастьянова и всего, что с ним связано. Она шла и думала о том, что сегодня вечером у неё свидание. Первое в жизни настоящее свидание с хорошим парнем, который, кажется, действительно в ней что-то видит. И пусть прошлое останется прошлым. Пусть мальчик её растёт счастливым в той семье, куда попал. А она… она будет жить дальше. Как сказала Людмила Степановна, дышать, ходить по земле, работать и, может быть, когда-нибудь стать счастливой.