Утро первого сентября выдалось солнечным, будто сама природа решила сделать подарок всем первоклассникам, которые в этот день впервые переступали порог школы, и их взволнованным родителям, которые, кажется, переживали не меньше своих детей. Солнце поднималось из-за крыш, заливало улицы мягким светом, и в этом свете особенно ярко и празднично смотрелись нарядные дети с букетами цветов, спешащие к школьным воротам.

Трёхэтажное здание школы номер семнадцать, возвышалось над школьным двором, окружённое старыми тополями. Ворота были распахнуты настежь, и через них непрерывным потоком вливались нарядные дети с ранцами за спиной, с георгинами, гладиолусами, и розами в руках. Девочки в белоснежных блузках, с огромными белыми бантами в волосах, выглядели как маленькие невесты, а мальчики в строгих костюмчиках, при галстуках и бабочках, чувствовали себя взрослыми и солидными.

На школьном дворе уже выстраивалась линейка: классы ровными рядами, учителя с табличками, родители толпятся сзади, кто-то уже вовсю щёлкает фотоаппаратами, кто-то снимает на видео, стараясь запечатлеть каждый миг этого важного дня. Директор школы, грузный мужчина с седыми усами, стоял в центре с микрофоном в руке и что-то обсуждал с завучем, строгой женщиной в очках. Всё было чинно, торжественно и немного суматошно, как и положено в такой день.

Недалеко от школьных ворот, на свободном местечке у тротуара, припарковалась серебристая иномарка. Машина аккуратно втиснулась между «Жигулями» и потрёпанным микроавтобусом, двигатель заглох, и через минуту дверца открылась.

Из машины вышла красивая женщина: ухоженная, стройная, в элегантном тёмно-синем костюме — жакет и узкая юбка чуть ниже колена, на ногах туфли-лодочки на невысоком каблуке, тёмные волосы уложены в аккуратную, стильную стрижку. На шее — нитка жемчуга, в ушах маленькие жемчужные серёжки, на запястье — тонкие золотые часики. Женщина обошла машину, открыла заднюю дверцу и помогла выбраться мальчику.

Мальчик был необыкновенно хорош собой. С тёмными, чуть вьющимися волосами, аккуратно причёсанными на косой пробор, с большими серыми глазами, в которых светилось торжественное волнение и чуточку тревоги. Одет он был в новенькую школьную форму — тёмно-серые брюки со стрелочками, жилетку того же цвета поверх белоснежной рубашки и бабочку в тон. На ногах начищенные до блеска чёрные туфли. За спиной у мальчика висел новенький ранец с тетрадями, букварём, пеналом и прочими школьными принадлежностями, которые так тщательно и с такой любовью выбирала ему мама в последние недели.

— Мам, а папа приедет? — спросил мальчик, оглядываясь по сторонам, высматривая знакомую машину среди припаркованных у школы машин. — Он же обещал, он сказал, что обязательно приедет на линейку.

Тамара, а это была она, присела на корточки перед сыном, поправила бабочку, расправила складочки на жилетке, провела ладонью по его тёмным волосам.

— Мишенька, папа очень занят на заводе, ты же знаешь, — сказала она мягко, хотя внутри у неё всё сжималось от злости на вечно занятого, вечно отсутствующего мужа, который снова подводит сына. — У него там важные дела, совещания, проблемы. Он очень хотел приехать, правда, хотел, но, наверное, не смог вырваться. Ты не расстраивайся, хорошо? Мы с тобой вместе, и я тебя снимать буду, и фотографировать. У нас с тобой такой важный день!

— Но он обещал, — упрямо повторил Миша, и в его серых глазах, так похожих на глаза Максима, мелькнула обида, которую он старательно пытался спрятать, потому что уже считал себя взрослым. — Он всегда обещает, а потом не приезжает. На утренник в детском саду не приехал, на выпускной не приехал, и теперь…

Он не договорил, махнул рукой, как взрослый, и отвернулся, делая вид, что разглядывает школу. Но Тамара видела, как дрогнули его губы.

Она выпрямилась, достала из машины огромный букет роз — бордовых, с длинными стеблями, перевитых ажурной лентой и декоративной зеленью. Букет был шикарный, не меньше двадцати пяти цветков, отборных, крупных, с тяжёлыми бархатными бутонами. Этот букет они выбирали вместе с Мишей вчера, в цветочном магазине, и сын очень серьёзно подходил к выбору, принюхивался, советовался с продавщицей, и в итоге остановился именно на этих розах, потому что они «самые красивые и пахнут лучше всех».

— Пойдём, сыночек, — Тамара взяла Мишу за руку, и они направились к школьным воротам, лавируя между припаркованными машинами, спешащими детьми и родителями. Миша шёл, высоко подняв голову, стараясь выглядеть гордым и независимым, но то и дело оглядывался назад, надеясь увидеть папину машину. И каждый раз в глазах мальчика мелькала тень разочарования, которую он тщетно пытался скрыть от матери.

Тамара смотрела на сына, на его красивый, благородный профиль, на серые глаза, тёмные волосы, и думала о том, как же быстро пролетело время. Семь лет — всего семь лет, а кажется, что целая жизнь прошла с той страшной мартовской ночи, когда она, обезумевшая от горя, стояла в коридоре роддома и смотрела на чужого младенца в картонной коробке. Тогда ей казалось, что она никогда не сможет полюбить этого ребёнка, что он всегда будет для неё чужим, напоминанием о её родном сыне, которого она предала.

А сейчас… сейчас она не мыслила своей жизни без Миши. Он был самым родным, самым любимым существом на свете. Ради него она готова была на всё, хоть на плаху, хоть в огонь, хоть в воду. И при мысли о том, что когда-то она сомневалась в своих чувствах к нему, ей становилось стыдно и больно. Как она могла? Как могла быть такой слепой и бессердечной?

За эти семь лет Миша вырос и превратился в удивительного мальчика — умного, доброго, любознательного. Он научился читать в пять лет, сам, просто потому что ему было интересно, что написано в книжках с картинками, которые ему читала мама на ночь. Он тыкал пальчиком в буквы, спрашивал: «А это что за буква? А эта как читается?» — и запоминал всё с первого раза. К шести годам он уже бегло читал детские книжки, и это вызывало у Тамары такую гордость, что она готова была кричать об этом на всех перекрёстках.

А к цифрам у Миши были вообще удивительные способности. Он складывал в уме простые числа быстрее, чем Тамара успевала сообразить, и делал это с такой лёгкостью, будто играл в какую-то весёлую игру. На подготовительных занятиях к школе, куда Тамара водила его весь прошлый год, учительница, пожилая, опытная женщина, только руками разводила и говорила: «Тамара Викторовна, вашему Мише в первом классе делать нечего. Ему бы сразу во второй, а лучше в третий. У него такие способности, такое мышление — это редкость, знаете ли, большая редкость».

Тамара слушала эти похвалы и чувствовала, как сердце её переполняется гордостью. Её сын, её мальчик, такой умный, такой талантливый.

Но иногда, очень редко, когда она смотрела на Мишу неожиданно, краем глаза, или когда он поворачивался в профиль, или когда смеялся, запрокидывая голову, её будто током ударяло. Насколько же, до какой поразительной, почти мистической степени этот мальчик был похож на Максима! Те же серые глаза, тот же разрез, тот же изгиб бровей. И даже манера улыбаться, слегка прищуривая левый глаз, — всё это было Максима.

И Тамара каждый раз удивлялась и не могла понять: как же так получилось? Как так вышло, что чужой по крови ребёнок оказался так невероятно похож на человека, которого считает своим отцом? Мальчик вылитый Максим! Это было какое-то необъяснимое, мистическое совпадение, над которым Тамара иногда задумывалась, но потом отгоняла эти мысли прочь, потому что какой смысл ломать голову над тем, что всё равно не объяснить?

Главное, что Миша её сын, её любимый, родной мальчик, и точка. А остальное не имеет значения.

— Мам, а вон наша учительница, — Миша дёрнул Тамару за руку, вырывая её из задумчивости, и показал вперёд. — Смотри, Елена Ивановна стоит, возле крыльца. У неё в руках табличка «1-А». Это наш класс, да?

— Да, сыночек, это ваш класс, — улыбнулась Тамара, и они направились к учительнице.

Елена Ивановна, молодая женщина лет тридцати, с открытым лицом и лёгкой улыбкой, встречала детей и родителей. Увидев Мишу и Тамару, она приветливо замахала рукой.

— Миша! Тамара Викторовна! Здравствуйте, здравствуйте! — заговорила она, когда они подошли. — Какие вы сегодня нарядные, просто загляденье! Миша, а ты чего такой серьёзный? Сегодня же праздник, первый звонок, школа! Улыбнись, покажи всем, какой у нас красивый первоклассник!

Миша смущённо, но довольно улыбнулся, протянул учительнице свой шикарный букет, который они с таким старанием выбирали.

— Это вам, Елена Ивановна, — сказал он, и голос его прозвучал торжественно и немного взволнованно. — С первым сентября!

— Ой, какая красота! — всплеснула руками учительница, принимая букет и тут же поднося его к лицу, чтобы вдохнуть аромат. — Спасибо огромное, Миша! Такой роскошный букет! Выбирали, наверное, вместе? Чувствуется, с душой выбирали.

— Конечно, вместе, — улыбнулась Тамара. — Миша сам выбирал, я только советами помогала. Он у меня самостоятельный.

— Молодец, — похвалила Елена Ивановна. — Иди, Миша, становись в строй, вон там, возле третьей колонны, видишь, ребята уже собираются. Я скоро подойду, и начнётся линейка.

Миша кивнул и, одёрнув жилетку, направился к указанному месту, где уже толпились будущие одноклассники — такие же нарядные, взволнованные, с бантами и цветами. Тамара осталась стоять рядом с учительницей, наблюдая за сыном.

— Какой у вас замечательный мальчик, Тамара Викторовна, — сказала Елена Ивановна, когда Миша отошёл. — Я за ним на подготовке наблюдала — умница, просто умница. И читает, и считает отлично. С такими детьми работать одно удовольствие. У него, кстати, явные способности к математике. Вы обратите внимание, может, в математический кружок его отдать.

— Спасибо, Елена Ивановна, — Тамара улыбнулась, но в улыбке её чувствовалась лёгкая тревога. — Я рада, что вы так высоко оцениваете Мишу. Но меня, честно говоря, больше волнует, как он впишется в коллектив, найдёт ли друзей. Он у меня немного замкнутый, всё больше с книжками. Я переживаю, чтобы его не обижали, чтобы он не чувствовал себя одиноким среди сверстников.

— Не переживайте, — заверила её учительница. — Я за этим прослежу. Миша мальчик хороший, добрый, думаю, ребята к нему потянутся. А что замкнутый — это пройдёт, школа быстро социализирует. Вы главное поддерживайте его, хвалите почаще. Ему это нужно.

Тем временем на школьном дворе началось движение: классы выстраивались в ровные ряды, учителя сверялись со списками, пересчитывали детей, родители занимали места позади своих чад, кто-то с фотоаппаратами, кто-то с новенькими мобильными телефонами, которыми можно было фотографировать. Многие родители щёлкали своих нарядных детей, стараясь запечатлеть каждый момент этого важного дня.

Директор школы поднялся на небольшое возвышение, установленное у крыльца, поправил микрофон, откашлялся, и его голос разнёсся над школьным двором, призывая к тишине и вниманию.

— Здравствуйте, дорогие ребята, уважаемые учителя, родители, гости! — начал он торжественно. — Поздравляю вас с Днём знаний, с первым сентября! Сегодня особенный день для всех нас, но особенно для наших первоклассников, которые впервые переступают порог нашей школы. Для них сегодня прозвенит первый в их жизни школьный звонок…

Тамара слушала директора вполуха, поглядывая то на Мишу, который стоял в ряду своих будущих одноклассников, вытянувшись в струнку и старательно глядя вперёд, то на ворота, откуда всё прибывали опоздавшие родители и дети. Она кипела от злости на мужа. Ну как можно быть таким бессердечным? Как можно обещать ребёнку, а потом не приехать? Ведь знает же, как Миша его любит, как ждёт, как верит каждому его слову. И ведь сколько раз уже так было: пообещает, и не приедет. И каждый раз Миша переживает, старается виду не показывать, но она мать, она видит, как у него глаза тускнеют, как плечи опускаются.

«Ну, погоди, Максим, — подумала Тамара. — Я с тобой сегодня серьёзно поговорю. Так поговорю, что ты у меня запомнишь надолго. Нельзя так с ребёнком, нельзя!»

Впрочем, последние несколько лет Тамара всё чаще задавала себе этот вопрос: а кто он для Миши? Формально — отец. По документам, по свидетельству о рождении. Но по факту… по факту он был скорее гостем в их доме, чем отцом и мужем. Утром уезжал на завод, возвращался поздно, часто, когда Миша уже спал. В выходные, если и был дома, то либо отсыпался, либо сидел в своём кабинете с бумагами, либо смотрел телевизор, не обращая внимания ни на жену, ни на сына. В редкие совместные прогулки или походы в парк Миша смотрел на отца с таким обожанием, с такой надеждой в глазах, что у Тамары сердце разрывалось. А Максим… Максим отделывался дежурными фразами, отговорками, вечной занятостью.

И что самое интересное — он даже не изменял ей последние годы, насколько Тамара могла судить. Не было больше этих подозрительных задержек, запахов чужих духов, невнятных объяснений. Может, остепенился, понял, что семья дороже, а может, просто поумнел и научился лучше шифроваться… Тамара не знала, да и, честно говоря, уже не так сильно сейчас это её волновало.

Она вдруг поймала себя на мысли, что за последние годы её отношение к мужу сильно изменилось. Если раньше она была готова на всё, на любое преступление, лишь бы удержать его, то теперь… теперь она смотрела на него и часто не понимала: что же такого она в нём нашла? Из-за чего так убивалась, с ума сходила, ночей не спала? Обыкновенный мужик, каких много. Красивый, конечно, но себе на уме. С амбициями, с гонором и без особых талантов, кроме одного — умел вовремя подсуетиться, вовремя оказаться в нужном месте.

И ради этого человека она… Господи, как подумает — мороз по коже. Она подменила детей в роддоме! Своего родного, мёртвого мальчика отдала на безымянное захоронение, а подкинутого забрала себе. И всё ради него, ради Максима, чтобы удержать, чтобы не ушёл к другой. Какая же она была дура! Какая слепая, безумная дура!

Но, странное дело, сейчас Тамара ни о чём не жалела. Нет, ни капельки! Потому что если бы не тот её безумный поступок, не было бы у неё Миши. Не было бы этого родного, любимого, самого лучшего на свете мальчика, который сейчас стоит в ряду первоклассников и ждёт первого звонка. И ради него, ради Миши, она готова была повторить всё это снова, хоть сто раз, хоть тысячу.
А Максим…
Максим давно ушёл на задний план. Он был просто человеком, с которым она живёт в одной квартире, спит в одной постели. Она бы и не расстроилась особенно, от его отсутствия сегодня на линейке, если бы не Миша.

Линейка между тем набирала обороты. Директор закончил свою речь, уступил место завучу, та объявила, что слово предоставляется первоклассникам, и на возвышение вышли трое малышей — две девочки и мальчик, все в парадной форме, и начали читать стихи про школу, про первый звонок, про учителей. Читали они старательно, с выражением, хотя и сбивались иногда, но это было так мило и трогательно, что многие родители прослезились.

Тамара смотрела на выступающих, но краем глаза всё время косилась на Мишу, который стоял ровно, слушал внимательно.

— А сейчас, — раздался голос завуча, — наступил самый торжественный момент! Право дать первый звонок предоставляется ученице одиннадцатого класса, отличнице, победительнице городских олимпиад, Екатерине Соболевой, и ученику первого класса, юному первокласснику нашей школы, Мише Севастьянову!

Тамара вздрогнула, услышав фамилию сына, и замерла. Миша? Её Миша будет давать первый звонок? Она об этом ничего не знала, её не предупреждали! Видимо, Елена Ивановна решила сделать сюрприз, отметить Мишу за его успехи на подготовительных занятиях. И вот сейчас её сын, её мальчик, выйдет на середину школьного двора, возьмёт в руки колокольчик и даст первый в своей жизни школьный звонок!

Тамара засуетилась, достала телефон, навела на возвышение, где уже стояла старшеклассница с большим колокольчиком в руках, перевязанным красной лентой. Миша вышел из строя, немного растерянный, но старающийся держаться с достоинством, подошёл к старшекласснице, которая приветливо улыбнулась ему и что-то сказала на ухо. Миша кивнул, взялся за ленту, и они вместе,начали обходить круг почёта, звоня во всю мощь, возвещая о начале нового учебного года.

Звон колокольчика разносился над школьным двором, смешиваясь с аплодисментами. Миша прошёл круг, остановился, и старшеклассница помогла ему поднять колокольчик повыше, чтобы все видели. Миша улыбался, но взгляд его снова метнулся куда-то в сторону, к воротам. И вдруг лицо его осветилось такой радостью, что Тамара даже не сразу поняла, в чём дело. А потом она проследила за взглядом сына и увидела.

Через толпу родителей, запыхавшийся, с красным лицом, с галстуком, съехавшим набок, пробирался Максим. Он был явно не в своей тарелке, озирался по сторонам, натыкался на людей, извинялся, и наконец добрался до того места, где стояла Тамара.

— Я успел? — выдохнул он, хватая ртом воздух, и взгляд его был виноватым и одновременно напряжённым. — Линейка ещё не закончилась? Миша где?

— Ты не успел, — процедила Тамара сквозь зубы. — Линейка уже заканчивается. А Миша только что первый звонок давал, между прочим. Собственными руками. А ты пропустил, как всегда.

— Да я… я с завода еле вырвался, — начал оправдываться Максим, вытирая платком пот со лба. — Там такое творится, ты себе не представляешь. Проблем выше крыши. Я же обещал, я приехал, вот он я.

— Ага, приехал, — Тамара не скрывала сарказма. — Только Миша тебя раньше ждал, глазами искал. Он каждую минуту оглядывался, всё надеялся, что папа сдержит слово. Ты хоть понимаешь, как ты его расстраиваешь? Он же ребёнок, он верит тебе, а ты… ты постоянно его подводишь.

Максим поморщился, будто от зубной боли, но спорить не стал. Он посмотрел на сына, который стоял на возвышении рядом со старшеклассницей, и лицо его смягчилось.

— Мишка, молодец, — сказал он тихо. — Первый звонок даёт. Мой сын. Я горжусь.

— Ты бы ему это сказал, а не мне, — огрызнулась Тамара. — Подойди, обними, похвали. А не стой здесь, как…

Она не договорила, потому что Миша, увидев отца, уже бежал к ним, радостный, сияющий, забыв про всю свою обиду, забыв про ожидание, забыв про всё на свете. Он подбежал к Максиму и повис у него на шее.

— Папа! Папа, ты приехал! А я первый звонок давал! Ты видел? Видел?

— Видел, сынок, видел, — Максим приобнял Мишу. — Молодец ты у меня! Я горжусь тобой!

Тамара смотрела на них и чувствовала, как злость понемногу отпускает. Ну вот, Миша счастлив, он простил, он забыл все обиды. Ради этой минуты он готов был ждать часами. А Максим… Максим, кажется, и вправду любит сына, по-своему, как умеет. Только любовь эта какая-то необязательная, всегда на втором плане после работы, после карьеры, после своих амбиций.

— Ладно, — сказала она, когда Максим опустил Мишу на землю. — Пошли уже в класс. Сейчас детей поведут, надо быть рядом. Ты с нами?

— Я… — Максим замялся, глянул на часы. — Я ненадолго. Мне на завод нужно срочно, там такое…

— Конечно, нужно, — перебила его Тамара. — У тебя всегда всё нужнее, чем семья. Ладно, иди уже. Мы с Мишей сами справимся.

— Мам, ну чего ты, — Миша дёрнул её за руку. — Пусть папа с нами пойдёт, хоть немножко. Пожалуйста!

— Миша, я правда не могу, — Максим присел перед сыном на корточки, заглянул в глаза. — У меня очень важные дела на заводе. Если я сейчас не поеду, могут быть большие проблемы. Ты же понимаешь? Я вечером приду, обязательно, и мы с тобой… ну, например, в парк сходим, на аттракционы. Хочешь?

— Хочу, — кивнул Миша, но в голосе его уже не было прежней радости. — Ты только обещай, что точно придёшь.

— Обещаю, — серьёзно сказал Максим, протягивая сыну мизинец. — Вот тебе крест. Обязательно приду.

Они скрепили обещание мизинцами, Максим чмокнул Мишу в макушку, кивнул Тамаре и, развернувшись, быстро зашагал прочь, лавируя между родителями, которые уже начали расходиться после окончания линейки. Тамара смотрела ему вслед и думала о том, что он обязательно опоздает, обязательно найдёт какую-нибудь отговорку, и Миша снова будет ждать и надеяться, и снова разочаруется.

— Пошли, сынок, — сказала она, беря Мишу за руку. — Пойдём в твой новый класс, посмотрим, где ты будешь учиться. У вас там, наверное, парты новые, доска красивая…

— Мам, а почему папа всё время на работе? — спросил Миша, когда они направились к школьному крыльцу вместе с другими детьми и родителями. — Он же обещал, что сегодня будет со мной. А сам опять убежал.

— У папы работа очень важная, сынок, — ответила Тамара, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он директор большого завода. У него много дел, много проблем. Он должен всё это решать, чтобы завод работал, чтобы люди получали зарплату.

— А когда он всё решит, он будет со мной больше времени проводить? — не унимался Миша.

Тамара вздохнула. Она не знала, что ответить. Правду? Что Максим никогда не изменится, что работа всегда будет для него на первом месте, а семья где-то далеко на задворках? Но как сказать такое ребёнку, который смотрит на отца с обожанием и верит каждому его слову?

— Будет, Мишенька, обязательно будет, — сказала она, и это была ложь, но ложь во спасение, как она надеялась. — Вот наладит дела на заводе и будет. Ты только не переживай, ладно? У тебя сегодня праздник, первый школьный день. Давай радоваться, а не грустить.

Миша кивнул, но взгляд его оставался задумчивым. Они вошли в школу, поднялись на второй этаж, где располагался кабинет первого «А» класса, и Тамара постаралась переключить внимание сына на новую обстановку, на одноклассников. Миша понемногу отвлёкся, заинтересовался, и печаль в его глазах сменилась любопытством.

А мысли Тамары то и дело возвращались к Максиму, к его странному, напряжённому виду, к его словам про проблемы на заводе. Она знала, конечно, что на «Прогрессе» дела шли неважно в последнее время. Завод, который когда-то был флагманом местной промышленности, теперь еле сводил концы с концами, заказов становилось всё меньше, долги росли, поговаривали даже о возможном банкротстве. Максим метался, искал выходы, ездил в область, в министерства, но пока безрезультатно.

И вот теперь, глядя на его взволнованное лицо, слушая его сбивчивые объяснения, Тамара вдруг с ясностью поняла, почему он так рвался на эту линейку, почему так спешил, хотя обычно находил тысячу отговорок. Дело было не в Мише, нет. Дело было в её отце, в Викторе Петровиче, который, несмотря на возраст и отставку, всё ещё сохранял кое-какие связи в областной администрации, среди тех людей, от которых зависело будущее завода и, соответственно, будущее Максима.

Она вспомнила разговор, который состоялся семь лет назад, вскоре после того, как она выгнала Максима из дома и он несколько дней ночевал на заводе. Тогда она была ещё безумно влюблена в него, не мыслила жизни без него и страдала так, что, казалось, сердце разорвётся. А Максим, судя по всему, уже смирился с разводом, не делал никаких попыток помириться, не просил прощения. Просто исчез из её жизни, как будто ничего и не было.

И тогда в дело вмешался её отец.

Виктор Петрович приехал к ним домой, увидел дочь в жалком состоянии, с опухшими от слёз глазами, и принял решение. Он всегда был человеком действия, привык решать проблемы быстро и жёстко, не откладывая в долгий ящик. На следующее же утро он поехал на завод «Прогресс», к зятю.

Директорский кабинет, в котором Виктор Петрович не был несколько лет, выглядел всё так же солидно и респектабельно: массивный стол из тёмного дерева, книжные шкафы со стеклянными дверцами, портреты руководителей на стенах. Максим сидел за столом, перебирал какие-то бумаги и, увидев тестя, входящего без стука, заметно побледнел.

— Виктор Петрович? — он встал из-за стола, стараясь сохранить достоинство, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. — Какими судьбами? Вы бы предупредили, я бы встретил…

— Сиди, — коротко бросил Виктор Петрович, проходя в кабинет и тяжело опускаясь в кожаное кресло напротив стола. Он не стал тратить время на приветствия и пустые разговоры, сразу перешёл к делу, глядя на зятя тяжёлым, немигающим взглядом. — Я к тебе по делу, Максим. По серьёзному делу.

Максим опустился в своё кресло, чувствуя, как под ложечкой засосало от страха. Он знал этот взгляд тестя, знал, что за ним обычно следует что-то очень неприятное.

— Я слушаю вас, Виктор Петрович, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно.

— Ты что ж это делаешь, а? — заговорил Виктор Петрович. — Ты с дочерью моей что творишь? Кобель ты проклятый!

— Виктор Петрович, — Максим попытался возразить, но тесть не дал ему и слова сказать.

— Молчи, — оборвал его Виктор Петрович. — Я не затем приехал, чтобы твои оправдания слушать. Ты меня знаешь, я человек прямой. Скажу тебе так: или ты сейчас же берёшь себя в руки, едешь к Томе и вымаливаешь у неё прощения, или… — мужчина сделал паузу, выдержал её, глядя Максиму прямо в глаза, — или я делаю так, что ты не то что директором, а простым мастером на этом заводе работать не будешь. Ты меня понял?

Максим побледнел ещё сильнее. Он знал, что тесть не бросает слов на ветер, что у него действительно остались связи и знакомства в областном управлении промышленности, среди тех людей, которые когда-то помогли ему, Максиму, занять это кресло. И если Виктор Петрович захочет, он сможет одним звонком перечеркнуть всю его карьеру, все его достижения, всё, чего он добивался годами.

— Виктор Петрович, — начал он, стараясь говорить как можно убедительнее, — вы поймите, это не я… это Тома меня выгнала. Я пытался помириться, она и слушать не хочет. Что я могу сделать?

— А это уж твои проблемы, — отрезал тесть. — Хочешь под дверью сиди, хочешь цветы каждый день носи, хочешь на коленях ползай. Делай что угодно, но чтобы дочь моя была счастлива. Ты понял меня, Максим? Я тебе честно скажу, ты мне никогда не нравился. Раздавил бы тебя, как таракана и перешагнул. Но вот Томка страдать будет, дурочка…

— Я понимаю, Виктор Петрович, — Максим опустил голову, сдаваясь. — Я всё сделаю. Я верну Тому.

— Вот и славно, — Виктор Петрович поднялся с кресла, одёрнул пиджак. — Жду результатов. И смотри у меня, Максим, если я ещё раз увижу дочь в таком состоянии, если узнаю, что ты опять налево ходишь, я с тобой разговаривать не буду. Ты в одночасье из директоров превратишься в безработного. Всё понял?

— Всё понял, — эхом отозвался Максим.

Виктор Петрович развернулся и вышел из кабинета, оставив зятя в состоянии, близком к панике. Максим сидел, сжимая и разжимая кулаки, и думал о том, что только что произошло. Он понял, что выбора у него нет, что нужно подчиниться, иначе он потеряет всё, чего достиг с таким трудом.

И с этого дня началось его паломничество. Каждый день, ровно в половине седьмого вечера, после окончания рабочего дня, он приезжал к дверям квартиры и стоял под дверью. Сначала просто стоял, потом начал приносить цветы — огромные букеты роз, которые покупал в самом дорогом цветочном магазине города. Он звонил в дверь, протягивал букет, говорил: «Тома, прости меня, я дурак, я всё понял, я без тебя не могу». А она захлопывала дверь перед его носом, оставляя его стоять на лестничной клетке с букетом в руках.

Но он не сдавался. Он приходил снова и снова, каждый вечер, и каждый вечер повторял одно и то же. Он клялся всеми святыми, что больше никогда, никогда в жизни не посмотрит на другую женщину, что будет любить только её, Тому, и Мишу, что станет самым лучшим мужем и отцом на свете. Он говорил, что готов на коленях вымаливать прощение, что готов сделать всё, что она скажет, лишь бы она дала ему ещё один шанс.

Тамара слушала его, и сердце её разрывалось от боли и любви. Она хотела верить мужу, отчаянно хотела, потому что не представляла жизни без него. И через две недели такой осады она сдалась. Открыла дверь, впустила его, и они помирились.

И Максим… Максим, как ни странно, сдержал своё слово. По крайней мере, Тамара не замечала за ним больше ничего подозрительного. Он стал больше времени проводить дома, чаще общаться с Мишей, даже гулять с ними по выходным. Может, и не так часто, как хотелось бы, но гораздо чаще, чем раньше.

И вот теперь, глядя, как Максим спешит к своей машине, как нервно оглядывается, Тамара вдруг снова вспомнила тот разговор с отцом, о котором Максим, конечно же, никогда не рассказывал. Она не знала деталей, но догадывалась, что отец приложил руку к их примирению. И сейчас, глядя на мужа, она понимала: его внезапная забота о семье, его спешка на линейку, его обещания Мише — всё это было не столько ради них, сколько ради сохранения своего положения, своей карьеры, своего будущего. Потому что завод трещал по швам, и Максиму как никогда нужна была поддержка тестя, его связи, его знакомства.

— Мам, а папа правда придёт вечером? — спросил Миша, когда Тамара уже уходила, а Елена Ивановна раздавала детям первые в их жизни учебники.

— Правда, сынок, — ответила Тамара. — Он обещал.

Но внутри у неё всё кричало: не верь ему, не жди, не надейся. Он опять подведёт, как всегда. А когда вечером, часу в девятом, Максим действительно пришёл домой, взмыленный, но с большим пакетом сладостей для Миши, Тамара встретила его холодным взглядом.

— Ну вот, я же обещал, — сказал он, протягивая Мише пакет. — Держи, сынок, это тебе за первый школьный день.

Миша просиял, бросился отцу на шею, затараторил что-то про школу, про учительницу, про новых друзей. А Тамара стояла в стороне и думала о том, что этот человек, на самом деле, давно уже чужой для неё. И что их семья держится только на связях ее отца, которые когда-то помогли Максиму сделать карьеру. А что будет, когда завод объявят банкротом и Максим потеряет своё кресло? Останется ли он с ними или снова побежит искать лёгкой жизни где-то на стороне?

Тамара не знала ответов на эти вопросы. Она знала только одно: что бы ни случилось, у неё есть Миша, её сердце и душа.