Тамара сидела на кровати в своей спальне и плакала, уткнувшись лицом в подушку. Она плакала, и слёзы текли по её щекам безостановочно. Все слёзы, которые не выплакала, когда Максим изменял ей, когда он лгал, когда он возвращался домой под утро, когда она, закусив губу до крови, делала вид, что ничего не замечает, что у них счастливая семья, — всё это разом вырвалось наружу, и остановить этот поток было уже невозможно.

По дороге домой, когда она сидела за рулём своей серебристой иномарки и смотрела на улицы, по которым ездила каждый день, на людей, которые спешили по своим делам, не подозревая о том, какая драма разворачивается в душе у этой красивой, ухоженной женщины в дорогом автомобиле, Тома достала телефон, который лежал в сумочке на соседнем сиденье, и набрала номер матери.

— Мам, привет, — сказала она, когда Галина Семёновна ответила. — Слушай, я что-то неважно себя чувствую, голова раскалывается. Ты не могла бы после школы забрать Мишу к себе? Пусть у вас сегодня переночует, ладно?

— Конечно, конечно, доченька, — затараторила мать, и в её голосе слышалась тревога. — Ты лежи, отдыхай, не переживай ни о чём. Мы Мишку заберём, накормим, спать уложим, всё будет хорошо. Ты главное не нервничай. Чаю с мятой выпей, я всегда так делаю, когда голова болит. А ты давление мерила? Может, оно у тебя подскочило?

— Не знаю, мам, — выдавила из себя Тамара. — Наверное, просто переутомилась. Я полежу, отдохну, и всё пройдёт. Ты только Мише ничего не говори, ладно?

— Хорошо, хорошо, не скажу, — пообещала мать. — Ты полежи, отдохни как следует. Завтра, если не полегчает, обязательно к врачу сходи.

— Хорошо, мам, — прошептала Тамара и нажала отбой.

И вот теперь она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и вспоминала каждое слово, каждую ухмылку Максима, когда они разговаривали с ним в машине, на стоянке возле администрации. Он не просто шантажирует её, он наслаждается этим.

Тома вспомнила, как он ухмылялся, когда она попыталась взять себя в руки и сделать вид, что её не так-то легко сломать, что она не собирается сдаваться без боя. Что у неё, в конце концов, есть отец, который сможет её защитить.

— А ты не получишь ничего, Максим, — сказала она тогда, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно. — Давай, обнародуй, что ты там узнал, пусть все узнают. Я готова ответить за свой поступок, я не боюсь. Ничего мне не будет. Я женщина, находившаяся в состоянии аффекта. Я только что родила, потеряла ребёнка, я была не в себе, это любой психиатр подтвердит. Мне дадут условный срок или вообще освободят от ответственности. Я отвечу за то, что сделала, а ты не получишь ничего.

— Кроме Миши, — вдруг заявил Максим.

И его голос, когда он произносил эти слова, был очень уверенным, будто он уже всё просчитал и знал, что этот козырь самый сильный.

— В смысле, кроме Миши? — перестала дышать Тамара.

— Ребёнок мой, и мне придётся забрать мальчика, Томка. Понимаешь? Я буду обязан это сделать, потому что он мой сын, а ты к нему не имеешь никакого отношения. Никакого! Если выяснится, что ты украла чужого ребёнка и выдала его за своего, то кто, по-твоему, получит право на Мишу? Я, его родной отец, или ты, женщина, которая совершила преступление? Думаешь, суд будет на твоей стороне? Думаешь, твой папаша, со всеми его связями, сможет что-то сделать, если выяснится, что его драгоценная доченька, восемь лет растила чужого ребёнка, которого, по сути, украла?

Тамара почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног, как всё внутри неё обрывается и падает в чёрную, бездонную пропасть. Миша — это не деньги, не квартира, не работа. Это то, ради чего она дышала, ради чего просыпалась по утрам, ради чего готова была на всё. Мальчик стал для неё смыслом жизни, её единственной, безусловной любовью.

— Зачем тебе Миша? — крикнула она, и её пронзительный вопль, разнёсся по тесному салону автомобиля, заставив Максима, который сидел с победным, видом, на мгновение поморщиться. — Зачем тебе Миша, Максим? Признайся, он же тебе не нужен! Ты никогда им не интересовался, никогда! Ты даже не знаешь, как зовут его учительницу, ты не знаешь, с кем он дружит, что он любит читать, о чём мечтает! Тебе никогда не был нужен Миша. Ты просто хочешь сделать мне больно!

— Он мой сын, — отчеканил Максим. — Ты не имеешь к нему никакого отношения. Никакого! И если всё станет известно, я буду обязан забрать его. Понимаешь, обязан, потому что я его отец. А ты женщина, которая совершила преступление. И никто, даже твой отец, даже его деньги и связи, не смогут этого изменить. Миша будет жить со мной, а ты….

— Хватит! — закричала Тамара, не в силах больше слушать этот уничтожающий её голос. — Хватит, я всё поняла. Что ты хочешь? Говори, что ты хочешь, Максим? Деньги? Сколько? Только не трогай Мишу, слышишь, не трогай его…

— Деньги, — сказал Максим. — Все деньги, что оставались на счете, до копейки, ты вернёшь мне. Все, что ты забрала, когда закрыла счёт, вернёшь в полном объёме. Это первое.

— Хорошо, — кивнула Тамара, чувствуя, как в груди разливается свинцовая тяжесть, которая вот-вот раздавит её. — Я верну. Что ещё?

— Квартира, — продолжил Максим, и его голос стал ещё более наглым. — Квартира после развода должна остаться мне. Вся целиком. Ты от неё откажешься, напишешь дарственную или что там нужно, разберётесь с юристами. Но чтобы она была полностью моей, и ты, Миша и твои родители не имели к ней никакого отношения. Я остаюсь в этой квартире после развода, а не ты с Мишей. Это моё условие.

— Но это же… — начала было Тамара, чувствуя, как в ней поднимается волна возмущения. — Ты не имеешь права на эту квартиру, Максим, её купили мои родители, они…

— Это моё условие, — перебил мужчина. — Или ты хочешь, чтобы всё узнали? Чтобы Миша узнал, что ты ему не мать? Чтобы твои родители узнали, какая у них дочка? Чтобы в администрации узнали, что ты за птица? Думаешь, после этого ты сможешь там работать? Ты, такая респектабельная, такая правильная, такая…

— Хватит, — прошептала Тамара. — Хватит, Максим. Я согласна. Деньги, квартира, всё, что ты хочешь.

— Это ещё не всё, — заявил Максим. — Работа, Тамара. Ты должна вернуть мне мою работу. Я хочу, чтобы меня восстановили в администрации… или хотя бы… Если не в администрации, то где-то ещё. Но чтобы это была руководящая должность, соответствующая моему статусу.

— Ты серьёзно думаешь, что тебя вернут на работу в администрацию? — усмехнулась Тамара, несмотря на всю её слабость. — Даже мой папа не настолько всемогущий, Максим. Тебя уволили за несоответствие… Понимаешь? Это не тот случай, когда можно позвонить и всё уладить. Это…

— Ну, хорошо, — легко согласился Максим, и в его голосе вдруг появились какие-то примирительные, даже, можно сказать, благодушные нотки. — Если не в администрацию, то я согласен на другое место. Но чтобы обязательно это была руководящая должность, слышишь, Тамара? Только руководящая. Пусть твой папа найдёт мне что-нибудь подходящее. Я не тороплюсь, но и ждать долго не собираюсь. Две недели, максимум месяц. Если за это время ничего не изменится, если ты не выполнишь мои условия, я…

— Я подумаю, — сказала Тамара, открывая дверцу машины и выходя. — Я подумаю, Максим, и что-нибудь решу. А пока… пока оставь меня в покое, слышишь? Не звони, не пиши, не появляйся. Я сама тебе наберу.

— Хорошо, — кивнул Максим.

Тамара вышла из машины и стояла на стоянке, чувствуя, как ветер треплет её волосы. Она вдруг поняла, что действительно сделает всё, что Максим скажет. Потому что её Миша, её мальчик, стоит любых жертв, любых унижений, любой цены.

---

Утром Тамара проснулась разбитая, чувствуя себя так, будто по ней проехалась многотонная машина. Она с трудом поднялась с кровати, прошла в ванную, умылась холодной водой, которая немного привела её в чувство. Оделась в первый попавшийся костюм и поехала к папе.

Когда Тома подъехала к родительскому дому, у неё подкосились ноги, и ей пришлось на мгновение опереться на дверцу, чтобы не упасть.

Миши уже не было, бабушка увела мальчика в школу. А отец Тамары, Виктор Петрович, несмотря на то, что в последнее время всё чаще жаловался на давление, сидел на кухне и пил свой любимый крепкий кофе.

— Тома, это ты? — спросил он, не оборачиваясь, когда услышал её шаги. — Проходи, я здесь, кофе пью. Ну, заходи, не стой в дверях. Голова прошла?

Тамара прошла на кухню, села напротив отца.

— Папа, — начала она, и голос её, когда она произнесла это привычное слово, вдруг сорвался, предательски дрогнул.

Она, чтобы не показать отцу, как ей страшно, отвернулась к плите, на которой стояла турка. Взяв её в руки, сполоснула, насыпала кофе, залила водой, поставила на огонь. Чтобы хоть чем-то занять руки, на несколько секунд отвлечься от того, что ей предстояло сказать.

— Давай уже, не томи, — сказал Виктор Петрович, отодвигая от себя свою чашку и глядя на дочь в упор. — Я же вижу, Тома, что с тобой что-то неладное творится. Я ещё вчера понял, когда мать сказала, что ты Мишу у нас оставишь. Ты никогда раньше так не делала, даже когда болела. Что случилось-то, дочка? Что этот… Максимка твой опять учудил? Только не говори мне, что ты надумала его простить… Я этого не выдержу, Тома, честное слово, не выдержу.

— Нет, папа, — сказала Тамара, снимая турку с плиты, как раз в тот момент, когда кофе поднялся шапкой пены. — Простить я его не надумала. Но ты прав, дело в нём. Он… он надавил на меня, папа. Узнал кое-что обо мне. Кое-что, что я… что я много лет скрывала, что я никому не рассказывала, даже тебе, даже маме.

Она замолчала, глядя на отца. Мужчина, услышав её слова, замер, перестал пить свой кофе. Он смотрел на дочь с таким выражением, в котором смешались и тревога, и непонимание.

— Папа, — продолжила Тамара. — Только не спрашивай меня, что именно он знает. Пожалуйста. Я никогда тебе этого не расскажу, как бы ты меня ни уговаривал. Не расскажу, и всё. Есть у меня в биографии одно… одно нехорошее пятно, одна ошибка, которую я совершила несколько лет назад. И я не хочу, чтобы ты знал об этом, папа. Понимаешь?

— Тома, — начал было Виктор Петрович, протягивая руку, чтобы взять дочь за руку, которая лежала на столе.

Но Тамара отдернула руку, не дала ему прикоснуться к себе, потому что знала — если он сейчас дотронется до неё, если он скажет что-то ободряющее, она не выдержит и разрыдается.

— Папа, не надо, — прошептала она. — Не надо, пожалуйста. Я не буду ничего тебе рассказывать, я не могу, не проси. Так вот, Максим узнал про это… про это пятно, и теперь он шантажирует меня. Он хочет получить квартиру, деньги и работу.

— Что-о-о? — переспросил Виктор Петрович, и голос его, только что тихий, вкрадчивый, вдруг стал громким, резким. — Это что же ты такого натворила, Тома? Что ты человека убила, что ли? Что теперь, этот… этот проходимец, может тебя шантажировать, может требовать от тебя квартиру, деньги, работу? Говори, не молчи. Я должен знать, что у него на тебя есть, чтобы понимать, как мне тебя защитить, как мне…

— Нет, папа, никого я не убивал. Это другое. Говорю же тебе, не пытайся, всё равно не расскажу. Но это настолько серьёзно, настолько… В общем, надо дать Максиму, что он требует.

— А какую квартиру он хочет? — спросил Виктор Петрович. — Это квартира, купленная тебе, мы её купили, мы с матерью. Какое он право имеет на неё свой рот разевать? Какое, скажи мне, Тома?

— Понимаешь, папа, то, что я сделала, настолько серьёзно только для меня. Но я отдам ему всё, что он просит. Всё, папа. Квартиру, деньги, всё, что у меня есть. Всё, понимаешь?

— Ну, допустим, деньги ты можешь ему отдать, — перебил её Виктор Петрович, и в его голосе, несмотря на то, что каждое слово давалось ему с трудом, прозвучало что-то похожее на деловитость, на попытку взять себя в руки. — Деньги ты ему вернёшь, и чёрт с ними, с деньгами. И квартиру мы тоже можем переписать, как он хочет. Но работу, Тома, работу я ему предоставить не смогу. Я не собираюсь, слышишь, не собираюсь палец о палец ударять ради этого урода. Хватит, я ему и так дорогу в жизнь открыл, я из него человека сделал. А он… он тебя, мою дочь…

— Папа, пожалуйста, — взмолилась Тамара, и в её голосе зазвучала такая отчаянная мольба, что Виктор Петрович вдруг замолчал. — Ты не представляешь, как для меня это важно. Если он обнародует то, что знает, это разрушит мою жизнь, папа. Пожалуйста, папа, я прошу тебя в последний раз, сделай это для меня. Найди ему какую-нибудь работу, лишь бы он отстал…

— Ладно, — сквозь зубы выдавил из себя Виктор Петрович.

---

Месяц спустя Максим, который уже две недели работал директором винно-водочного завода на окраине города, сидел в своём кабинете. Кабинет был тесным, с облезшими стенами и старым столом. За этим столом еще недавно сидел его предшественник. Тот, что теперь давал показания в прокуратуре и рассказывал следователям, как ради наживы пускал в оборот спирт, который, как потом выяснилось, был непригоден для употребления. Максим сидел и смотрел в окно, за которым виднелись серые, унылые цеха.

Скандал, который разразился на заводе ещё до того, как Максим, переступил его порог, был громким. О нём говорил весь город. Несколько человек, купивших в обычных магазинах обычную, казалось бы, водку, вдруг почувствовали себя плохо. Потом их, уже в тяжёлом состоянии, доставили в больницу. Выжили только двое из них, молодой парень, который только-только начал работать на стройке, и пожилая женщина, всю жизнь работавшая в школе учительницей. Остальные скончались, так и не приходя в сознание. В их крови, при вскрытии, обнаружили смертельную дозу метилового спирта, который применяется только для технических нужд. Началась проверка и быстро вывела на этот завод и его директора.

И вот теперь, Максим, назначенный на это место по протекции тестя, сидел в тесном кабинете и чувствовал раздражение. Все вроде хорошо, Тамара выполнила его требования. Но вот Ряхова! Ольга звонила слишком часто, и ее запросы росли с каждым днем! Она требовала все больше и больше денег.

Два дня назад он спустился в цех, где хранилась та самая продукция, та самая палёная водка, которую предстояло уничтожить. Увидел, как сотрудники выносили из склада ящики с бутылками и грузили их в машины. Нужно были отвезти этот смертельный груз на специальный полигон, где его, по всем правилам уничтожат.

Максим стоял в стороне, наблюдая за работой, и чувствовал, как где-то на задворках сознания, зарождается мысль. Смутная, неоформившаяся, но уже настойчивая…
И когда грузчики отошли в сторону, чтобы перекурить, новый директор, оглянувшись по сторонам и убедившись, что за ним никто не наблюдает, подошёл к одному из ящиков и вытащил из него три бутылки.

Он сделал это бездумно, еще не отдавая себе отчёта в том, зачем ему эти бутылки, что он с ними будет делать.