Кладбище встретило процессию низким, нависшим над землёй серым небом. Голые, чёрные ветви деревьев тянулись к небу, как скрюченные пальцы умирающих старух. На одной из таких ветвей, у самой главной аллеи, сидела ворона и надрывно каркала, будто пыталась перекрыть траурный марш, доносившийся из динамиков автобуса, что медленно полз за катафалком.
От этого карканья у некоторых особенно впечатлительных женщин, пришедших проститься с Максимом Сергеевичем Севастьяновым, по спинам пробежали мурашки.

В главные ворота кладбища, въехала пышная похоронная процессия. Длинный чёрный катафалк, сверкающий начищенными боками, в котором, в гробу из красного дерева с золочёными ручками, покоился Максим Сергеевич. За катафалком потянулись вереницы автомобилей — чёрные «Волги», иномарки, микроавтобус для тех, кто не поместился в легковые машины. Всё чинно, солидно, с соблюдением всех приличий.

Хоронили Максима Сергеевича Севастьянова, бывшего директора завода «Прогресс», потом заместителя главы администрации города, а на момент своей страшной, нелепой гибели — директора винно-водочного завода. Того самого, где недавно разразился скандал с отравлением людей палёной водкой.

Людей собралось очень много. Среди этой толпы можно было разглядеть и нынешнее городское начальство, солидных мужчин в дорогих пальто, которые держались особняком, переговариваясь вполголоса, и бывших коллег Максима Сергеевича по заводу «Прогресс», которые пришли, кто из уважения, а кто из простого любопытства. Уж очень странная история приключилась с их бывшим директором.

Рабочие с «Прогресса», те, кто ещё помнил Максима Сергеевича молодым, вечно недовольным руководителем, перешёптывались, глядя на катафалк.

И по всей процессии, пока люди медленно, соблюдая траурную торжественность, тянулись за катафалком, перешёптывания распространялись, как круги по воде от брошенного камня, обрастая новыми подробностями, новыми домыслами.
Очень странно, нелепо погиб Максим Сергеевич. Разбился на машине средь бела дня, на пустой, прямой, как стрела, трассе. Был абсолютно трезв. Экспертиза, проведённая после аварии, не обнаружила в его крови ни грамма алкоголя. Слетел с дороги, врезался в дерево, перевернулся и всё… Ведь опытный водитель, сколько лет за рулём, и вдруг такое.

Но самое главное, что будоражило умы и заставляло языки чесаться с удвоенной силой, — в машине, вместе с Максимом Сергеевичем, находилась молодая женщина. Она тоже погибла. Многие начинали строить предположения, кто же такая эта женщина, и как она оказалась в машине.

— Это, наверное, очередная его… ну, как её назвать-то, пассия, что ли? — шептала полная, краснощёкая женщина в чёрном платке, обращаясь к своей соседке, такой же любопытной, как и она сама. — Максим-то Сергеевич всегда был падок на молоденьких, это все знают.

— Да ты что, мать, — возражала ей вторая, понижая голос до шёпота и оглядываясь по сторонам, не подслушивает ли кто. — Я слышала, она вообще какая-то опустившаяся была, чуть ли не бомжиха. Не мог он такую подвозить, не его это уровень. Он всегда был высокомерным, Максим Сергеевич. С простыми-то людьми и за один стол не сел бы, а тут в машину посадил, куда-то повёз. Странно это, ох, странно.

— А может, он её сбил? — предположил какой-то мужик, пристроившийся с краю толпы и жадно ловивший каждое слово. — Ну, шёл человек по обочине, а он не заметил, сбил, испугался, вот и рванул в кювет.

— Да ну, глупости, — отмахнулась от него первая женщина. — Какое там сбил, там в машине два трупа, оба погибли на месте. Она была на пассажирском сиденье. Он её вёз, понимаешь, вёз, а не сбил. Вот только куда и зачем?

Те, кто знал историю Максима Сергеевича и его шашни на стороне, те, кто слышал краем уха о той рыжей Юльке из отдела кадров, которая когда-то устроила скандал, те уверяли, что эта женщина, погибшая вместе с директором, ну никак не могла быть его любовницей. Пьющая она и последнее время ошивалась по пивнушкам. Как она вообще могла оказаться в машине такого человека, как Севастьянов, с его-то гонором? Не стал бы Максим Сергеевич подвозить какую-то замызганную алкашку, побрезговал бы.

В общем, история выходила странная, запутанная. И чем больше люди перешёптывались, тем больше версий рождалось в их головах, одна другой нелепее.

И уж совсем странным, бросающимся в глаза, было то, как держалась на похоронах вдова Максима Сергеевича. Тамара Викторовна, одетая в элегантное пальто, с чёрной кружевной повязкой на голове, которая не скрывал её красивого, ухоженного лица с правильными чертами, шла за гробом мужа, высоко подняв подбородок, с каменным, невозмутимым выражением лица. И за всё время, пока процессия двигалась к месту захоронения, пока гроб опускали в могилу и сырая земля с глухим стуком падала на крышку, — за всё это время Тамара Викторовна не проронила ни одной слезинки. Она стояла, как изваяние, прямая, строгая. Смотрела куда-то вдаль, поверх голов, и взгляд её был непроницаемым.

И это отсутствие слёз, эта каменная невозмутимость поражали собравшихся гораздо больше, чем если бы она рыдала, билась в истерике. Многие, глядя на неё, перешёптывались, качали головами и делали свои выводы.

— Ишь ты, ни слезинки не уронила, — шептала какая-то старуха, стоявшая в первом ряду зевак и смотревшая на Тамару с осуждением. — Каменная баба, не иначе. Мужа хоронит, а хоть бы заплакала. Видать, не любила она его, ох, не любила.

— А кто ж её знает, что у них там в семье творилось, — отвечала ей соседка. — Я слышала, они уже не жили вместе.

Кто-то знал, что Максим Сергеевич с женой уже давно не жил, что дело шло к разводу. По слухам, развод этот был инициативой Тамары, а не Максима, что для многих было удивительным. Жёны влиятельных мужей терпят измены, лишь бы не потерять статус. Но Тамара, видимо, была другого поля ягода. Правда, развестись они не успели.

Рядом с Тамарой, опираясь на трость с серебряным набалдашником, стоял её отец, Виктор Петрович. Мужчина тоже довольно высокомерный и представительный, с седыми, густыми бровями, нависшими над глубоко посаженными глазами, с тонкими, плотно сжатыми губами. Он держался прямо, несмотря на возраст и больную ногу. Его взгляд, когда он смотрел на гроб, опускаемый в могилу, был таким же каменным, как и взгляд дочери.

А вот ребёнка Тамара Севастьянова на кладбище не взяла. Миша остался дома, с бабушкой. Тамара решила, что восьмилетнему мальчику незачем видеть эту страшную, тягостную церемонию, незачем смотреть, как опускают в землю гроб с телом папы. Пусть лучше мальчик запомнит отца живым, пусть в его памяти останутся те редкие моменты, когда Максим улыбался ему, брал на руки, обещал, что они пойдут в парк или на аттракционы. Даже если эти обещания не выполнялись, всё равно лучше, чем видеть отца в гробу, с восковым, безжизненным лицом.

— Пусть Миша запомнит папу живым, — шептались в толпе, кивая в сторону Тамары, которая стояла, не проронив ни слезинки. — Правильно она сделала, что не взяла его. Ребёнку не место, на кладбище, такие вещи детей калечат.

И вот, когда пышные похороны Максима Сергеевича Севастьянова подходили к концу и люди начали потихоньку расходиться, из-за туч, накрывающих кладбище, выглянуло на мгновение бледное солнце, осветив свежую, ещё не утрамбованную землю на могиле директора.
И в это самое время в главные ворота кладбища въехала другая процессия. Совсем не пышная, не торжественная, а скромная, почти незаметная. Состоящая всего из одной единственной машины — видавшего виды автобуса ритуальной службы, с запылёнными окнами.

Из этого автобуса, когда он остановился у дальнего участка кладбища, вынесли дешёвый гроб, оббитый красной тканью. Следом за гробом вышли всего два человека — молодой мужчина, высокий, широкоплечий, со скорбным лицом, на котором застыла невыплаканная боль, и женщина постарше. Женщина шла, пошатываясь, и рыдала.

Это были Саша, бывший муж Оли, и Людмила Степановна. Они хоронили Олю. И больше некому было проводить её в последний путь, некому было пролить по ней слёзы, кроме этого молодого мужчины, который уже давно развёлся с ней и встречался с другой, и этой женщины, которая не была ей ни матерью, ни даже дальней родственницей, а просто человеком, пожалевшим Олю когда-то и так и не сумевшим спасти.

Подруг у Оли не было. За те годы, что она пила, опускалась, теряла человеческий облик, все отвернулись от неё. Кому нужна вечно пьяная, скандальная, требующая денег на опохмелку женщина?

Саша шёл за гробом, опустив голову. В душе его ворочались противоречивые чувства. Жалость к Оле, к той красивой девушке с огромными карими глазами, и горечь от того, что всё так кончилось, что он не смог её спасти, не смог уберечь. В его жизни, после того как он развёлся с Олей и забрал Настю, наметились перемены. Недавно он встретил девушку. Красивую, с открытым, добрым лицом. Эта девушка была полной противоположностью Оли — живая, энергичная, весёлая. Она, кажется, искренне полюбила и его, и Настю. И Настя, что было самым главным, тоже к ней потянулась.
Саша, наконец, почувствовал, что жизнь его налаживается, что у него есть будущее. И вот теперь, стоя на кладбище и глядя, как опускают в могилу красный гроб, в котором лежит та, с кем он когда-то делил постель, кого называл своей женой, от кого родилась его дочь, он чувствовал себя виноватым. Будто это его новое счастье, его новая любовь каким-то непонятным образом повлияли на Олин трагический конец.

Людмила Степановна шла за гробом едва переставляя ноги, и рыдала так, что, казалось, её сердце сейчас разорвётся на части от боли. Ей казалось, что она не Олю хоронит, а снова свою Катюшу. Свою единственную, любимую дочь, которая погибла в автокатастрофе много лет назад. И вот Люда снова на кладбище, снова смотрит, как земля падает на крышку гроба. Опять не уследила, не уберегла.

— Олечка, Олечка, — причитала она, не вытирая слёз. — Зачем же ты так, зачем? Ведь я тебя предупреждала, я тебе говорила, что добром это не кончится. Ты не слушала, не слушала никого, только свою проклятую водку. А я надеялась до последнего… Не судьба, видно, не судьба…

Ей было нехорошо, очень нехорошо. Когда она узнала о гибели Оли, когда ей позвонил Саша, у неё случился сердечный приступ, и ей пришлось вызывать скорую. Врачи сделали укол, дали таблетки, посоветовали не нервничать.
Сейчас она шла, накачанная лекарствами, но даже эти сильнодействующие препараты не могли заглушить ту боль, что разрывала ей грудь изнутри. Она шла и плакала, потому что хотела проводить Олю в последний путь, хотела оплакать несчастную, потерянную душу, которая, может быть, только после смерти обрела покой, которого при жизни никак не могла найти.

А в той пышной процессии, что хоронила Максима Сергеевича Севастьянова, почти никто не знал, что вторые похороны, почти незаметные, происходящие на другом конце кладбища, имеют прямое отношение к их покойному директору. Не знали, и слава Богу, потому что иначе языки бы развязались с новой силой.

Только одна женщина знала правду. Только одна стояла у свежей, засыпанной цветами могилы мужа и напряжённо косилась в сторону дальнего участка кладбища.
Это была Тамара. Она поняла, кто был с Максимом в машине, поняла почти сразу, как только ей сообщили об аварии и назвали имя женщины, погибшей вместе с ним. Оля Ряхова. Максим упомянул имя биологической матери Миши вскользь, но Тамара запомнила.

Да, Тамара сразу всё поняла, как только услышала это имя — Оля Ряхова. Внутри у неё что-то оборвалось, но она взяла себя в руки и сказала, что первый раз слышит это имя.

И вот сейчас, когда церемония похорон Максима Сергеевича подошла к концу, когда все люди начали рассаживаться по автобусам, чтобы ехать на поминки в хороший ресторан, который Тамара заказала заранее, — она, вместо того чтобы сесть в свой автомобиль и последовать за процессией, медленно, стараясь не привлекать к себе внимания, пошла в сторону дальнего участка кладбища. Туда, где стояли две одинокие фигуры.

Когда Тамара подошла ближе, она увидела, что женщина осталась возле свежей могилы одна. Молодой мужчина уехал на автобусе ритуальной службы, а немолодая женщина вздрагивает всем телом не сводя глаз с фотографии на деревянном кресте.

Тамара подошла и остановилась в нескольких шагах от женщины, не решаясь нарушить тишину. Сделав над собой усилие, спросила почти шёпотом:

— Это ваша дочь?

Людмила Степановна, услышав этот вопрос, медленно, будто сквозь сон, повернула голову. Её заплаканные глаза уставились на красивую женщину в чёрном, что стояла перед ней. Она узнала её. Хоть и видела мельком и очень давно, на заводе, когда Тамара приезжала к мужу, но с первого взгляда узнала. Ту самую Тамару, которая, по словам Оли, украла её ребёнка, выдала за своего. И в душе Людмилы, сквозь горе и боль, шевельнулось что-то похожее на злость. Но злость эта была недолгой, она угасла так же быстро, как и вспыхнула. Оли уже нет, Миша растёт в другой семье, и ничего уже не исправить.

— Нет, — Людмила отрицательно покачала головой. — Не дочка. Это Оля, Оля Ряхова. Она жила у меня несколько лет. Только не уберегла я ее, не смогла уберечь, не смогла…

Она замолчала, не в силах продолжать. Слёзы снова навернулись на глаза, застилая свет. Тамара стояла, не зная, что сказать.

— А я знаю, кто вы, — вдруг сказала Людмила Степановна, вытирая слёзы. — Вы — Тамара, жена Максима Сергеевича… И Миша ваш… Миша…

Она не договорила, но Тамара и так поняла, что хотела сказать женщина. Она остолбенела, будто громом поражённая. Тома думала, что все, кто был посвящён в её тайну, кто мог предъявить претензии, умерли. Максим погиб, Оля погибла…
Но вот эта женщина, оказывается, знает! Знает, кто такой Миша на самом деле. Тамаре вдруг стало трудно дышать, и она схватилась рукой за сердце, которое готово было выпрыгнуть из груди.

— Вы… вы знаете? — прошептала она побелевшими губами. — Вы знаете про Мишу?

— Знаю, — кивнула Людмила. — Оля рожала у меня. Она была в ужасном состоянии, вы даже представить себе не можете. Она не знала, что делать, куда идти, у неё не было ни жилья, ни денег, ни работы. И меня не оказалось рядом в ту ночь. Я пыталась помочь, вытащить, но… не получилось. Слабая она была, очень слабая.

Людмила замолчала, собираясь с мыслями. Тамара слушала, боясь пропустить каждое слово.

— Но вы не переживайте, — заговорила Людмила снова, и её голос стал увереннее, будто она хотела, чтобы Тамара поверила в то, что она сейчас скажет. — Я никогда, ни за что на свете, никому ничего не расскажу. Вы уж поверьте мне, Тамара. Я не из тех, кто болтает, я язык за зубами держать умею. И потом, знаете, я… я последние годы часто думала о том, что, наверное, так и лучше. Оля не смогла бы вырастить Мишу, она была слабым человеком, она бы не справилась. Если бы Миша остался с ней, скорее всего, исход всё равно был бы таким же, как сейчас, а может, и хуже. Она бы винила мальчика в своих неприятностях, винила бы вашего мужа, винила бы всех, кроме себя. Такая уж Оля была. А он… Миша, растёт в любви. Вы его любите, я чувствую. Он счастлив, он ни в чём не нуждается. Так что… так что, наверное, так оно и лучше.

Тамара ожидала упрёков, обвинений, может быть, даже угроз, а вместо этого слышала почти что оправдание, почти что понимание.

— А что же вы тогда плачете? — спросила она. — Вы плачете так, будто она была вам родной. А она, по вашим же словам, была чужим человеком, который принёс вам одни только проблемы и огорчения.

Людмила вздохнула тяжело, и в этом вздохе, казалось, выдохнула всю ту боль, что накопилась в её душе за эти годы. И вдруг, сама не понимая почему, она почувствовала, что хочет рассказать всё этой незнакомой женщине. Рассказать то, что не говорила никому, что таила в глубине души много лет.

— Нет, не чужим, — тихо сказала Людмила, и её голос дрогнул. — Я ей не мать, это да. Но я… я в ней видела свою дочку, понимаете? У меня была дочь, Катюша, единственная, любимая. Она погибла, разбилась на машине, много лет назад. И я… я после этого жила, как робот, на автомате. Работала, домой приходила, спать ложилась, и ничего не чувствовала. А потом, когда увидела Олю, несчастную, потерянную, с большим животом, когда она сидела на лавочке и рыдала, я… я будто Катюшу свою увидела, будто она ко мне вернулась, живая, только в другой оболочке. Я думала, что если я её спасу, если помогу ей, то, может быть, и моя душа успокоится, и боль чуть утихнет.

Она замолчала, вытирая слёзы, которые снова потекли по её щекам. Тамара стояла, не смея прервать её, боясь спугнуть это откровение, эту исповедь.

— Я ждала, когда она родит, — продолжила Людмила. — Я ждала этого ребёнка, как своего собственного внука, я готовилась, я радовалась. Думала, вот родится малыш, и всё наладится. Они останутся со мной, и у нас будет семья, и жизнь снова обретёт смысл. А она… она родила в моей квартире, пока я была на работе, и… и унесла его, бросила, оставила в коробке у роддома. А когда я её нашла, она была как не в себе. Я пыталась её уговорить, пыталась образумить, но… не смогла. Оля уже была больна. А потом пьянство… И никакие мои уговоры, никакие слёзы, никакие мольбы не могли её остановить. И вот теперь… теперь я снова хороню. Опять не уберегла…

— Не вините себя, — тихо сказала Тамара, и это были единственные слова, которые она смогла выдавить из себя, потому что всё остальное казалось ей фальшивым, неуместным. — Вы сделали всё, что могли. Вы пытались её спасти, а она… она не хотела, чтобы её спасали. Это не ваша вина.

Людмила подняла на неё глаза, и в этих глазах Тамара увидела благодарность, Кто-то, наконец, сказал женщине эти простые и такие нужные слова.

— Спасибо вам, — прошептала Людмила. — Спасибо, что сказали.

Они помолчали немного, глядя на свежий холмик земли.

— Послушайте, — вдруг решительно сказала Тамара. — Я не знаю, как вас зовут, и вы не знаете меня, и, наверное, мы больше никогда не увидимся. Но… но если вы захотите увидеть Мишу, познакомиться с ним, я не против. Я верю вам, что вы никогда не расскажете ему эту историю, что вы не скажете ему правду. Я его мать, и я останусь ею навсегда, что бы ни случилось. Но если вы хотите… если вам это нужно… вы можете иногда приходить, я не буду против.

— Да, — быстро, почти не раздумывая, кивнула Людмила. — Да, я очень хочу, вы даже не представляете, как я хочу познакомиться с Мишей. Я… я столько о нём думала, столько представляла, какой он… Вы позволите?

— Позволю, — кивнула Тамара. — Только… не сейчас. Дайте мне немного времени, я позвоню вам. Дайте мне ваш телефон.

Они обменялись номерами. Тамара, взглянув на часы, поняла, что поминки уже начались, что все ждут её, вдову. Она не имеет права опаздывать, потому что и так уже дала повод для лишних пересудов.

— Мне пора, — сказала она, пряча телефон в сумочку. — Я позвоню вам на следующей неделе. Договорились?

— Договорились, — кивнула Людмила, и в её голосе, несмотря на всю скорбь этого дня, прозвучала такая надежда и благодарность, что Тамара, направляясь к брошенной возле кладбищенских ворот машине, почувствовала, как у неё на душе стало чуточку теплее, чуточку светлее.

Прошёл год.
Ровно год с того дня, как похоронили Максима Сергеевича Севастьянова и Олю Ряхову.
В такой же пасмурный день, когда небо было затянуто свинцовыми тучами, Людмила Степановна спешила к школе номер семнадцать, к тому самому месту, где уже много раз за этот год она встречала Мишу. Потом вела его домой, кормила обедом, который готовила заранее, и сидела с ним до тех пор, пока Тамара не возвращалась с работы.

Людмила ушла на пенсию. Наконец-то, после долгих лет работы на заводе, потом в школе, она могла позволить себе отдыхать, не вставать рано утром, не мыть горы посуды. Но теперь её жизнь, которая казалась ей пустой, бессмысленной, наполнилась новым, неожиданным смыслом.

Тамара, сдержав своё слово, позвонила ей через неделю после похорон. Предложила прийти, познакомиться с Мишей. Потом у Тамары заболела мать, и уже не могла, как раньше, забирать внука из школы, водить его на кружки, сидеть с ним до вечера.
Тамара попросила Людмилу Степановну помогать ей, по сути, работать у неё кем-то вроде няни и помощницы по хозяйству. Забирать Мишу из школы, привозить домой, кормить, следить, чтобы он сделал уроки, и оставаться с мальчиком до тех пор, пока она сама не вернётся с работы.

Людмила Степановна, услышав это предложение, обрадовалась так, как не радовалась, наверное, ни одному другому предложению в своей жизни. И согласилась, не раздумывая ни минуты. Хотя Тамара и предупредила её, что платить будет немного. Но Людмиле были не нужны деньги, ей нужно было чувствовать себя нужной, быть рядом с этим мальчиком, который, сам того не зная, стал для неё недостающим звеном, той ниточкой, которая связала её одинокую жизнь с надеждой, с будущим.

Женщина стояла у школьных ворот, среди других родителей, бабушек и дедушек, которые тоже ждали своих учеников, и смотрела на дверь, откуда вот-вот должны были выбежать дети. Она высматривала среди этой пёстрой, шумной толпы мальчишек и девчонок одного — высокого, с серыми глазами.

И вот, наконец, дверь распахнулась, и дети, галдя и толкаясь, высыпали на школьное крыльцо. Людмила Степановна, привстав на цыпочки, чтобы лучше видеть, сразу же узнала Мишу. Он шёл, чуть позади остальных, не торопясь. Заметив её, помахал рукой и заулыбался.

— Людмила Степановна! — крикнул Миша, подбегая к ней и хватая её за руку. — А вы уже здесь! А я думал, вы сегодня не придёте, потому что дождь шел.

— Что ты, Мишенька, — заговорила Людмила, поправляя воротник его школьного пиджачка. — Из-за дождя я дома не останусь, когда тебя встречать нужно. Как дела в школе? Что нового? Двоек не нахватал?

— Какие двойки, — с достоинством ответил Миша, идя рядом с ней и стараясь попадать ногой в ногу, как взрослый. — У меня одни пятёрки, вы же знаете. По математике, правда, четвёрку получил, но я исправлю, вы не переживайте. А вы, Людмила Степановна, что мне сегодня на обед приготовили? Я есть хочу, ужас как!

— А я тебе котлет пожарила, — с удовольствием ответила Людмила, чувствуя, как от простого, обыденного разговора у неё на душе становится тепло. — Картошечку отварила, салат нарезала. И компот сварила, из сухофруктов, ты любишь такой. Наедимся, потом уроки сделаем, а вечером мама придёт, и будем вместе ужинать. Хорошо?

— Хорошо! — радостно закивал Миша, крепче сжимая её руку. — Пойдёмте скорее, а то я уже представляю, какие котлеты вкусные!

Они шли по мокрому тротуару, и Людмила смотрела на мальчика, на его серьёзное, но в то же время по-детски беззаботное лицо.
Может быть, она не смогла спасти Олю, не уберегла её от страшной, гибельной дороги, но в её жизни появились другие люди — Тамара, которая, несмотря на всю свою внешнюю холодность и неприступность, оказалась доброй женщиной, позволившей ей, чужому человеку, стать частью их с Мишей жизни, и Миша, этот удивительный, умный мальчик.

А ещё в её жизни были Саша и Настя. Саша разрешал ей иногда приходить к ним в гости, гулять с Настей, водить её в парк или в цирк. Он недавно женился на хорошей, доброй девушке. Настя, темноглазая девочка с косичками, вроде привязалась к новой маме, что радовало Людмилу. Потому что Настя, как и Миша, была для неё близкой, несмотря на то, что кровного родства между ними не было и быть не могло.
Люда часто думала о том, чтобы познакомить Мишу и Настю, чтобы они подружились, ходили друг к другу в гости.

Но никогда, ни при каких обстоятельствах, она не собиралась рассказывать детям, что они брат и сестра. Это была не её тайна. А Тамара заслуживала того, чтобы быть счастливой! Тамара заслужила этот покой и счастье!

Они подошли к квартире, и Людмила, открывая ключом дверь, пропустила Мишу вперёд. Мальчик, скинув ботинки в прихожей и громко топая, побежал мыть руки, чтобы скорее попробовать её котлеты.

Людмила, закрывая за собой дверь, вдруг почувствовала, что её жизнь, которая когда-то казалась ей конченой, на самом деле не пуста. В ней есть смысл, есть ради кого просыпаться по утрам, ради кого жить дальше, несмотря на все потери, несмотря на всю боль, что пришлось пережить. И этот смысл — вот он, мальчик с серыми глазами, который звонко кричит из кухни:

— Людмила Степановна, идите скорее, а то я без вас всё съем!

— Иду, иду, мой хороший, — отвечает она, чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка. Светлая и такая настоящая, какой у неё не было уже много-много лет.

КОНЕЦ.