Дом матери встретил Киру запахом печного дыма и мокрой шерсти от старого половика у порога. Мать маленькая сухонькая женщина, всплеснула руками, увидев на пороге дочь с чемоданом и посторонилась, пропуская в дом. Кира переступила порог и сразу почувствовала, как холод пробирается под куртку, хотя на улице было всего-то минус пять, а в доме, судя по термометру, приклеенному к косяку, едва набиралось пятнадцать градусов. Печь, старая кирпичная громадина, занимавшая пол кухни, но от нее шло скорее обещание тепла, чем само тепло.
— Ну, рассказывай, — мать пододвинула табуретку к столу, покрытому клеенкой в цветочек, и села напротив, сложив руки на коленях.
Вид у нее был такой, словно она уже знала все, что скажет дочь, и заранее не одобряла.
Кира вывалила всё разом, торопливо, проглатывая окончания слов: и про свекровь, которая роется в ее вещах, и про мужа, который встал на сторону родителей, и про спальню, из которой ее выставили, как квартирантку.
Она ожидала, что мать возмутится, что встанет на её сторону, что скажет: «Да как он посмел, подлец!».
Но Зинаида Васильевна молча слушала, подперев щеку ладонью, и только морщины у рта становились глубже.
— А ты не пробовала просто промолчать? — спросила она наконец, когда Кира выдохлась. — Ну приехали люди, ну пожили бы. Тебе ж не вечно с ними жить. Отец у него больной, сама говоришь. Мог бы и помереть, пока ты права качала.
— Мам, ты что, серьезно? — Кира даже отшатнулась, не веря, что родная мать не понимает её. — Они меня выжили из моего же дома! Артур меня выгнал, понимаешь? Выгнал, как собаку, при детях! А ты мне говоришь «промолчать»?
— Ну выгнал, — мать пожала плечами, и в этом жесте было столько векового крестьянского фатализма, что Киру передернуло. — Значит, сама виновата. Он хозяин квартиры, а ты все со своим характером, со своим языком. Довыступалась. Теперь сиди тут, думай.
— Мам, какой «хозяин»? Двадцать первый век на дворе! Мы равные партнеры, у нас семья!
— Партнеры, — фыркнула мать, поднимаясь и направляясь к печке, чтобы подбросить дров. — Только ты почему-то вылетела, как пробка. Иди лучше картошки почисти, ужинать будем.
Кира осталась сидеть за столом, глядя на цветастую клеенку, на старую сахарницу с отбитым краем, на муху, которая неизвестно как пережила зиму и теперь вяло ползала по подоконнику.
Она чувствовала себя так, будто провалилась в какой-то неправильный мир, где все против неё, даже родная мать. В городе, в своей квартире, она была хозяйкой, женщиной с мнением, с характером, с правом голоса. А здесь, в этом поселке, где по утрам надо было бегать в будку во дворе, потому что туалет был на улице, она превратилась просто в провинившуюся девчонку, которую отчитали и заставили чистить картошку.
Первая неделя была самой тяжелой. Кира просыпалась в шесть утра от холода — печь к тому времени почти остывала, и в доме стоял такой дубак, что изо рта шел пар. Она натягивала на себя свитер, кофту матери, шерстяные носки и все равно мерзла, пока растапливала печь.
Дрова, сложенные в поленнице у сарая, были сыроватыми и никак не хотели разгораться, и Кира, чертыхаясь сквозь зубы, дула на угли, пока перед глазами не начинали плясать красные круги. Одно дело — приезжать сюда летом на шашлыки, когда дом кажется уютной дачей, и совсем другое — жить здесь в ноябре, когда ветер задувает в щели, а вода в кране ледяная, потому что водонагреватель мать включала только по вечерам, экономя электричество.
Туалет на улице был отдельной пыткой. Старая деревянная будка, сколоченная еще отцом лет двадцать назад, стояла в дальнем углу огорода. Ночью, когда приспичивало, Кире приходилось натягивать сапоги, пуховик поверх ночной рубашки и, подсвечивая себе фонариком в телефоне, бежать через обледенелые грядки, матерясь. Однажды она поскользнулась на замерзшей луже и упала коленями прямо в грязь, и сидела потом в этой вонючей будке, ревела в голос, размазывая слезы по щекам, и спрашивала неизвестно кого: «За что? За что мне это всё?».
Днем было не лучше. Мать была той еще командиршей. В своем маленьком хозяйстве она завела порядки, которые не обсуждались. Подъем в семь, завтрак строго каша — овсяная, пшенная, гречневая, но обязательно горячая, с маслом. Потом дела по дому. Мать, несмотря на возраст, держала кур, и за ними надо было убирать, собирать яйца, менять воду.
Кира, которая последние десять лет максимум, что делала — это выносила мусор да загружала посудомойку, теперь чистила курятник, задыхаясь от запаха помета, и думала о том, что Артур, гад такой, небось сейчас сидит в теплой кухне, ест котлеты своей матери и даже не чешется.
— Мам, а когда ты баню топишь? — спросила Кира на третий день, чувствуя, что волосы уже слиплись и висят сосульками, а мыться в корыте с подогретой на плите водой было сущим мучением.
— По субботам, — отрезала мать. — Дрова-то не казенные. И ты не барыня, потерпишь.
И Кира терпела. Терпела запах печного дыма, которым пропиталась вся одежда, терпела мамины нравоучения за ужином, терпела долгие вечера, когда делать было совершенно нечего. Интернет в поселке ловил через раз, телевизор показывал три канала, и мать включала его на полную громкость, потому что была глуховата.
Кира садилась в угол с ноутбуком, пыталась работать. Она подрабатывала удаленно. Верстая буклеты, она ловила себя на том, что бездумно смотрит в экран, а перед глазами стоит их квартира: светлый коридор, детская с наклейками-динозаврами, кухня, где она варила свой фирменный суп с фрикадельками.
Каждый вечер, когда мать засыпала под монотонный бубнеж телевизора, Кира набирала номер Артура. Не для того, чтобы поговорить с ним. Она звонила детям. Матвей, старший, отвечал всегда бодро, словно ничего и не случилось.
— Привет, мам! У нас все норм! Бабушка пиццу испекла, мы с Игорьком помогали тесто раскатывать. А еще папа нам новый конструктор купил, там робот, которого можно запрограммировать, представляешь? Я уже собрал ему руки и голову, осталось туловище и ноги. Папа сказал, если я контрольную по математике на пятерку напишу, он мне еще и квадрокоптер подарит!
— Здорово, — Кира улыбалась в трубку, а у самой губы дрожали. — А Игорек как? Спит уже?
— Не-а, он тут, рядом скачет. Хочет с тобой поговорить. Игорь, иди, мама звонит!
В трубке слышалась возня, потом сопение, и наконец голос младшего, тоненький, радостный:
— Мам! Я сегодня с бабушкой в зоопарк ходил! Там такие мартышки смешные, они друг за другом бегали и бананы ели! А еще мы мороженое купили, хотя холодно, но бабушка сказала, что можно. Мам, а ты когда домой приедешь?
— Скоро, маленький, — Кира отвечала заученной фразой, которую повторяла каждый вечер. — Как дела закончу, сразу приеду.
— А папа сказал, что ты отдыхать поехала, потому что устала. Ты правда устала?
— Да, устала. Немножко.
— Тогда отдыхай, — важно разрешал Игорек, и в трубке опять слышался голос Матвея: «Дай, я еще скажу!».
Они не скучали. Вот что добивало Киру больше всего. Дети, её родные дети, которых она растила, кормила грудью, радовались пицце, зоопарку и конструкторам, и отсутствие матери, кажется, не причиняло им особых страданий. Лариса Петровна, конечно, постаралась: завалила внуков развлечениями, чтобы они и не вспоминали о том, что мамы нет рядом. И ведь не придерешься — бабушка заботится, бабушка любит, разве плохо? А Кира, слушая счастливые детские голоса, чувствовала себя так, будто её стирают из их жизни, как ненужную запись в ежедневнике.
Артур не звонил совсем. За десять дней ни одного звонка, ни одного сообщения, даже сухого «как дела». Кира проверяла телефон каждые пять минут, вздрагивала от любого уведомления, но это оказывалась либо реклама, либо рабочий чат. Однажды она не выдержала и написала ему сама: «Артур, нам надо поговорить. Так нельзя». Сообщение ушло, галочки стали синими — прочитал. И тишина. Он просто проигнорировал её, как игнорируют спам-рассылку. Кира смотрела на экран, на эти две синие галочки, и её трясло от бессильной злобы.
— Ну и черт с тобой! — прошипела она, швырнув телефон на кровать. — Обойдусь. Я тебе еще покажу, кто в семье главный.
Но внутри, под этой злостью, зрел страх. Страх, что он и правда с ней разведется. Что она останется здесь, в этом поселке, с матерью, которая считает её вздорной дурой, без детей, без квартиры, без денег. Что вся её жизнь, все тринадцать лет брака, превратятся в пшик.
Страх этот становился все сильнее с каждым днем, прорастал внутри, как сорняк, и заглушал остатки гордости. Кира уже не думала о том, кто прав, а кто виноват. Она думала только о том, как вернуться домой. Вернуться любой ценой.
На двенадцатый день она не выдержала. Утром, когда мать опять завела свою шарманку про «мужа надо слушаться», Кира молча собрала чемодан, вызвала такси до станции и, даже не попрощавшись толком, уехала на первом же поезде в Москву.
Зинаида Васильевна стояла на крыльце, кутаясь в пуховый платок, и смотрела вслед дочери с выражением, в котором смешались жалость, осуждение и понимание того, что Кира опять наломает дров.
В Москву Кира приехала под вечер, когда небо уже потемнело, а улицы зажглись влажными оранжевыми огнями. Она стояла на перроне с чемоданом, вдыхала сырой городской воздух и не знала, куда ей идти. Домой? Нет, только не домой, она не готова была увидеть Артура, не готова была нарваться на холодный прием, на эти его колючие глаза. Мать права в одном: надо что-то придумать, а не заявляться с порога как побитая собака. Нужен запасной план.
Кира открыла телефон, полистала контакты. Подруги, настоящие, близкие, — с этим у нее было туго. После рождения детей круг общения сузился. Но за одно имя Кира все-таки зацепилась взглядом. Лера. Старая институтская подруга, с которой они когда-то вместе снимали квартиру на четвертом курсе, пили пакетированное вино на кухне и мечтали о прекрасных принцах. Лера своего принца так и не нашла, жила одна в съемной однушке в районе ВДНХ, работала пиарщиком в какой-то конторе и, судя по инстаграму, вела жизнь хаотичную, но веселую.
— Лер, привет. Не спишь? — Кира набрала её, стоя прямо на вокзале, под аккомпанемент объявлений о прибытии поездов.
— Кира? Ого! Ты чего? Что за голос? — Лера, как всегда, тараторила быстро, глотая слова. — У тебя что-то случилось?
— Случилось. Лер, я от мужа ушла. Ну, или он меня выгнал, это как посмотреть. Можно я у тебя немного поживу? Мне некуда идти, а детей забрать пока не могу, там все сложно.
— Охренеть, — выдохнула Лера в трубку, и Кира услышала, как у той что-то упало и покатилось — видимо, трубку уронила, а потом подняла. — Конечно, приезжай! Какие разговоры! У меня бардак, конечно, но место найдем. Давай адрес скину, ты на такси или на метро?
— На такси, — сказала Кира и только сейчас поняла, как сильно замерзла. Пальцы в тонких перчатках онемели, нос покраснел. Она чихнула и добавила: — Спасибо, Лер. Ты меня спасаешь.
— Да ладно, подруга, сочтемся! Все, жду.
Лерина квартира оказалась именно такой, как Кира представляла: маленькая, захламленная, но уютная в своей безалаберности. На вешалке в прихожей громоздились куртки, шарфы и какие-то пакеты, на кухне в раковине высилась гора немытой посуды, а на подоконнике стояли штук пять пустых винных бутылок, превращенных в подсвечники — залитые воском, с оплывшими свечами разной степени сгорания.
Но здесь было тепло, пахло кофе и какими-то духами, и здесь не было ни свекрови, ни матери, ни осуждающих взглядов. Лера, худенькая, взлохмаченная, в растянутом свитере до колен, сразу налила чаю, плеснула в него коньяку и потребовала подробностей.
Кира рассказывала, то и дело возвращаясь к одним и тем же эпизодам: свекровь переставила обувь, Артур сказал «это их квартира», дети даже не скучают. Лера слушала, кивала, ахала в нужных местах, а потом выдала:
— Слушай, ну ты, конечно, сама дров наломала. Разводом-то зачем было швыряться? Это ж как ядерная кнопка, нажала и все.
— Я не думала, что он согласится! — воскликнула Кира, отхлебывая чай с коньяком и морщась — напиток был обжигающе горячим и крепким одновременно. — Я думала, он испугается, пойдет на попятную. А он согласился! Понимаешь, он согласился и даже рад был, мне кажется.
— Ну, может, и рад, — задумчиво протянула Лера, накручивая на палец прядь волос. — Мужики, они такие. Если уж сказал «развод», то назад дороги нет. Гордость у них. Но ты-то чего теперь хочешь? Вернуться? Или отвоевать детей?
— Я хочу домой, — тихо сказала Кира, глядя в чашку. — Просто домой, к детям. Чтобы все стало как раньше. Понимаешь, Лер, я без них не могу. Я там, у матери, каждую ночь ревела. Мне кажется, я скоро с ума сойду, если не увижу их, не обниму. А Артур… я не знаю, что с ним делать. Он меня даже слышать не хочет.
— Ну, давай думать, — Лера подперла голову рукой и уставилась на Киру с видом заправского стратега. — Детей ты просто так не заберешь, он тебе не отдаст, и через суд не факт, что получится. Квартира его, ты сама говорила. Значит, надо как-то мириться. Или хотя бы наладить общение. Ты ему звонила?
— Он не отвечает. И на сообщения не отвечает. Я как в пустоту кричу.
— Значит, надо ехать. Прийти, поговорить. Языком.
— Боюсь, — призналась Кира, и это признание далось ей тяжело, как будто она созналась в чем-то постыдном. — Боюсь, что он меня выставит опять. Или что дети увидят, как он меня выставляет. Я не хочу, чтобы они это видели.
— Ну тогда подожди, — Лера пожала плечами. — Поживи у меня пока. Вдруг он сам одумается? Поймет, что без тебя тяжело, дети спросят, хозяйство там, готовка, стирка. Его мамаша тоже не робот, упарится с двумя пацанами. Глядишь, и позовет обратно.
Кира ухватилась за эту мысль как за спасательный круг. Да, конечно, именно так и будет. Лариса Петровна долго не протянет с двумя активными мальчишками на шее и больным мужем. Артур поймет, что без Киры дом рушится, быт разваливается, дети капризничают. И тогда он позвонит, он обязательно позвонит и скажет: «Возвращайся, мы тут без тебя не справляемся». А она, Кира, великодушно вернется, но уже на своих условиях, и они сядут и поговорят как взрослые люди, и она объяснит, что так нельзя, что родители должны жить отдельно…
Но дни шли, а звонка все не было. Кира жила у Леры уже неделю, превратившись в тень, в бледное привидение, которое бесцельно бродило по квартире, пока подруга была на работе. Она пыталась работать, но не могла сосредоточиться и клиенты стали отваливаться один за другим. Денег становилось все меньше. Она звонила детям каждый вечер — и каждый вечер слышала все те же бодрые, счастливые голоса. Матвей хвастался успехами в школе, Игорек рассказывал про новые игры с бабушкой. А Артура Кира слышала только на заднем плане. Ни разу он не спросил, как она, где она, что с ней.
И тогда Кира решила пойти сама.
Это случилось на восьмой день её жизни у Леры. День был паршивый, ноябрьский. С самого утра моросило что-то среднее между дождем и снегом, небо висело низкое, серое, тяжелое. Кира надела самое приличное, что у нее было с собой — черные джинсы, свитер, пальто, — и поехала в родной район. Знакомые улицы, знакомые вывески, знакомый поворот к дому. Она вышла из трамвая за остановку до своего двора, чтобы пройтись пешком и собраться с мыслями. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за квартал.
Она подошла к своему дому со стороны детской площадки, где когда-то гуляла с коляской, где учила Игорька ходить, держа за пухлые ручки. Площадка сейчас была пуста и уныла — мокрые качели, лужи, облетевшие кусты. Кира встала за деревьями, туда, где фонарь не доставал, и подняла голову к окнам. Вот их кухня — горит свет, кто-то движется. Вот спальня, теперь это спальня свекров, — тоже свет, но слабый, видимо, ночник. Вот детская — темнота, значит, мальчики уже спят. И вот зал, бывший её зал, где они с Артуром спали последнее время на диване, — свет выключен.
Она стояла и смотрела, не в силах оторвать взгляд от этих светящихся прямоугольников, за которыми текла жизнь без нее. Ей казалось, что она стоит целую вечность, хотя прошло минут двадцать. Ноги замерзли, руки в карманах сжались в кулаки, а она все стояла и смотрела, и в голове крутилась одна и та же мысль: «Почему? Почему они без меня, а я без них? Почему я стою тут, под дождем, как попрошайка, а не сижу там, в тепле, с детьми?».
Она уже хотела развернуться и уйти, как вдруг услышала шаги. Кто-то подошел сзади.
— Эй, вы в порядке? — голос был мужской, спокойный. — Я смотрю, вы уже полчаса тут стоите, на окна смотрите. Что-то случилось?
Кира вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял мужчина лет сорока, в темной куртке с капюшоном, из-под которого выбивались светлые с проседью волосы. Лицо показалось знакомым. Она напрягла память и вспомнила: сосед с пятого этажа. Кажется, его звали Денис. Или Дима. Она не помнила точно. Высокий, плечистый, с аккуратной бородкой и внимательными светлыми глазами.
— Я здесь живу, — сказала Кира, и голос её прозвучал жалко, сдавленно. — Вернее, жила. Вон та квартира, на четвертом. А теперь… теперь не знаю.
Мужчина проследил за её взглядом, потом опять посмотрел на неё оценивающе, но без назойливости.
— Вы Кира, верно? Мы с вами в лифте как-то ехали, вы еще с младшим сыном были, он у вас тогда мороженым перемазался.
— Да, — удивилась она. — Кира. А вы…
— Алексей, — он протянул руку, и она машинально пожала её. Рука была теплая, сухая, крепкая. — Я с пятого этажа. Так что случилось, Кира? Почему вы стоите под дождем и смотрите на окна своей квартиры, а не идете домой? Поссорились с мужем?
И тут её прорвало. Она сама не поняла, как это вышло. Наверное, все эти дни молчания, все эти слезы, которые она глотала, весь этот страх и обида, скопившиеся внутри нашли выход в разговоре с почти незнакомым человеком. Она говорила про свекровь, про спальню, про разбитые духи, про «это не твой дом», про то, как муж выставил её за дверь, про мать в поселке с туалетом на улице, про детей, которые не скучают, про Леру, у которой она живет теперь, как беженка. Алексей слушал, не перебивая, только иногда кивал, и лицо его в тусклом свете дворового фонаря было серьезным, сосредоточенным.
— Вы тут замерзнете совсем, — сказал он, когда она наконец замолчала, переводя дыхание. — Идемте ко мне. Согреетесь, чаю выпьете. А то смотреть на вас страшно — губы синие, вся дрожите. Не дело это, под дождем мокнуть и душу себе рвать.
— Неудобно, — машинально сказала Кира, хотя ноги уже не держали, и мысль о том, чтобы зайти в теплое помещение, казалась невероятно соблазнительной.
— Бросьте, какое неудобно. Я один, жена… ну, бывшая уже почти, мы в процессе развода, она съехала, а вещи еще не все забрала. Так что компания мне не помешает. Идемте.
Он слегка подтолкнул её к подъезду, и Кира пошла. В конце концов, какая разница? Хуже уже не будет, думала она, поднимаясь по лестнице на пятый этаж.
Квартира Алексея была обставлена с минимализмом, когда мебель есть, но какая-то безликая, словно её выбирали наугад в первом попавшемся магазине. Тем не менее, здесь было чисто и тепло. В прихожей, на открытой вешалке, висело несколько женских курток, а на полке для обуви стояли аккуратно выставленные женские сапоги и кроссовки. Кира задержала на них взгляд. Алексей перехватил его.
— Это жены, — пояснил он, вешая свою куртку и помогая Кире снять её мокрое пальто. — Она еще вещи не все вывезла. Обещала на выходных забрать. Мы с ней… ну, разбежались пару месяцев назад. Не сошлись характерами, бывает. Проходите, не стесняйтесь. Ванная прямо по коридору, если хотите руки согреть. Полотенце чистое на крючке.
Кира прошла в ванную, включила горячую воду, подставила под струю закоченевшие пальцы, посмотрела на себя в зеркало. Ну и видок. Бледная, с потеками туши под глазами, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и губы, да, синие, как у утопленницы. Она умылась, вытерлась полотенцем, пахнущим мужским гелем, пригладила волосы. Когда она вышла, на кухне уже горел свет, и Алексей доставал из шкафчика бутылку красного вина.
— Чаю или вина? — спросил он, обернувшись через плечо. — Я бы на вашем месте выбрал вино. Судя по рассказу, вам надо расслабиться.
— Вина, — кивнула Кира и сама удивилась тому, как легко согласилась.
Они сидели на кухне, пили вино из больших бокалов на тонких ножках, и Кира рассказывала дальше, уже спокойнее, без истерики. Алексей оказался хорошим слушателем. Он не перебивал, не давал советов, не осуждал. Он вообще больше молчал, кивал, подливал вина. И только когда она опять заговорила о муже, о том, как он сказал «это их квартира», Алексей негромко заметил:
— А знаете, Кира, ваш муж… он, конечно, повел себя жестко, но, может, и правильно. Он не мог отказать родителям. Но и вас он должен был слышать. А он не услышал.
Вот за эти слова Кира была благодарна ему больше всего. Потому что все вокруг — мать, Лера, даже собственные мысли — твердили, что она дура, что сама виновата. И только этот почти незнакомый сосед сказал то, что она так хотела услышать: что вина не только её, что Артур тоже облажался, что она имеет право на обиду.
— Спасибо, — прошептала она, отставляя бокал, и вдруг заметила, что он уже пустой, а бутылка тоже пустая, и когда они успели её прикончить? В голове приятно шумело, и холод отступил.
— За что спасибо? — Алексей улыбнулся одними уголками губ.
— За то, что выслушали. За то, что не осуждаете.
— Да кто я такой, чтобы вас осуждать? — он пожал плечами и поднялся, чтобы убрать бутылку в мусор. — Я вашу жизнь не прожил. Я только вижу, что вы сейчас на грани. И мне просто по-человечески жаль вас. Вы красивая женщина, молодая, а сидите тут, у незнакомого мужика на кухне, и плачете в вино. Это неправильно.
Он стоял у столешницы, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. Что-то изменилось в воздухе то ли от вина, то ли от этого долгого вечера, полного откровений. То ли от того, что они были здесь вдвоем, в теплой квартире, отрезанные от всего мира дождем за окном. Кира вдруг подумала, что этот мужчина смотрит на неё иначе, чем смотрел Артур в последние годы. Без привычки, без скуки, без раздражения. С интересом, с голодом даже.
— Вы очень красивая женщина, — повторил Алексей, делая шаг к столу, и голос его стал ниже, тише, интимнее. — Ваш муж дурак, раз не ценит.
— Не надо, — сказала Кира, но сказала это неуверенно, почти жалобно.
Она не попыталась встать или отодвинуться, когда он подошел ближе.
— Надо, — он сел на соседний стул, повернул её к себе вместе со стулом, и его руки легли ей на колени. — Тебе надо почувствовать, что ты живая. Что ты желанная. Что ты женщина. Ты забыла об этом? Забыла, да?
— Я не знаю, — прошептала Кира, чувствуя, как тепло его ладоней проникает сквозь джинсы, как его пальцы слегка сжимают её колени, и это было так остро, что у неё перехватило дыхание.
— А ты вспомни.
Он наклонился и поцеловал её. Кира сначала дернулась, а потом обмякла, закрыла глаза и ответила. Она сама не понимала, что делает и зачем. Может быть, хотела отомстить Артуру, хотя Артур об этом никогда не узнает. Может быть, хотела просто почувствовать хоть что-то, кроме боли и унижения. А может быть, просто слишком много выпила и слишком устала быть сильной.
Они перебрались в комнату. Кира не запомнила, как это произошло. Кажется, он поднял её со стула и повел за руку, и она пошла, спотыкаясь о край ковра, цепляясь за его плечо. В спальне было темно, только уличный свет падал из окна, расчерчивая постель оранжевыми полосами. Женские вещи бывшей жены все еще висели на стуле. Кира заметила это краем глаза розовый халат, но ей было все равно. Сейчас ей было все равно на всё.
Алексей раздевал её медленно, аккуратно, словно боялся спугнуть. Сначала свитер — Кира послушно подняла руки, и он стянул его через голову, зашелестев тканью. Потом джинсы — она сама расстегнула пуговицу непослушными пальцами, а он помог стянуть их, и его ладони прошлись по её бёдрам, задержались на талии.
Кира дрожала, но уже не от холода. Он уложил её на постель, навис сверху, продолжая целовать — шею, ключицы, грудь, — и она, зажмурившись, позволила себе раствориться в ощущениях, забыть обо всем, просто чувствовать. Его руки, его губы, его тяжесть. Это было странно, чуть-чуть стыдно, но в то же время пьяняще, как прыжок в ледяную воду. Она не думала ни о чем — ни о детях, ни об Артуре, ни о завтрашнем дне. Только здесь и сейчас.
Когда всё закончилось, Кира лежала и слушала, как дождь барабанит по стеклу. Алексей спал рядом, отвернувшись к стене и тихо посапывая. Хмель понемногу выветривался, и на смену ему приходила тяжелая, мутная реальность.
Что она наделала? Зачем? Как теперь с этим жить?
Она осторожно, чтобы не разбудить Алексея, села на кровати, нашла в темноте свою одежду. Оделась быстро, путаясь в рукавах, и на цыпочках вышла в коридор. В зеркале прихожей мелькнуло её отражение — то же бледное лицо, но теперь с припухшими от поцелуев губами и совершенно потерянными глазами. Она натянула мокрое пальто, тихо открыла замок и выскользнула на лестницу.
На улице все так же моросило. Кира шла через двор, не оглядываясь на свой дом, на его светящиеся окна, и думала только о том, что теперь она действительно всё испортила.
Телефон в кармане завибрировал. Кира вздрогнула, вытащила его мокрыми пальцами. Сообщение от Артура. Первое за три недели.
«Нам надо поговорить. Я знаю, что ты в городе. Завтра в 18.00 у метро. Без истерик».
Кира уставилась на экран, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом заходится бешеным ритмом. Он написал. Написал! Значит, все-таки одумался? Значит, понял, что без неё плохо?
Она стояла под дождем, сжимая телефон в руке, и не знала, плакать ей или смеяться. Завтра в шесть. Она придет. Она обязательно придет. И будь что будет.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТУТ….