На следующий день Кира проснулась в Лериной квартире с тяжелой головой и еще более тяжелым чувством в груди. Она лежала на раскладном диване и прокручивала в памяти вчерашний вечер — вино, Алексея, его руки, его кровать, его сбитое дыхание.
Как она могла? Как она, мать двоих детей, жена, пусть и изгнанная, но все еще формально замужняя женщина, позволила себе такое? С каким-то соседом, которого почти не знает?
Она села на диване, обхватив голову руками, и замерла, прислушиваясь к себе. Ожидала почувствовать стыд, отвращение, панику. Но вместо этого в душе было какое-то выжженное спокойствие.
Хуже не будет, сказала она себе тогда, стоя под дождем. И действительно — хуже уже некуда. Её выгнали из дома, дети живут без неё, муж игнорирует, а она, в придачу ко всем бедам, теперь еще и изменила ему в пьяном угаре. Жизнь превратилась в дно, в грязное болото.
Лера уже ушла на работу, оставив на столе записку: «Кира, в холодильнике картошка, разогреешь. Держись. Целую». Кира не разогрела, есть не хотелось. Она пила кофе без сахара, горький, как её нынешняя жизнь, и думала о том, что в шесть часов она должна встретиться с Артуром. До шести оставалось еще несколько часов. Несколько часов на то, чтобы привести себя в порядок, придумать, что говорить.
Весь день она металась по Лериной однушке, как зверь в клетке. Переставляла вещи с места на место, дважды перечитала всю переписку с Артуром за последние годы, пытаясь уловить тот момент, когда всё пошло не так.
Без пятнадцати шесть Кира уже стояла у метро. Она специально пришла пораньше, чтобы не запыхаться, не влететь в разговор растрепанной истеричкой. Надела то же самое пальто, что и вчера, другого не было, но привела волосы в порядок и накрасилась.
Артур пришел ровно в шесть. Она увидела его издалека — высокий, в темно-синем пуховике, с такой же, как всегда, походкой, уверенной, немного вразвалку. Сердце у Киры дернулось, но она сжала кулаки в карманах, заставила себя стоять спокойно.
Он подошел, остановился в двух шагах, посмотрел на жжену. Кира сразу заметила перемену. В его глазах не было той отстраненности, что в день, когда он выставлял её за дверь. Было сомнение, но не злость. Он выглядел похудевшим, и Кира вдруг с острой болью поняла, что он тоже не спал ночей, что ему тоже было нелегко.
— Привет, — сказал он первым.
— Привет, — ответила Кира и осипла. Пришлось кашлянуть, прочистить горло.
Они постояли молча, глядя друг на друга, и людской поток обтекал их со всех сторон. Кто-то спешил на метро, кто-то к ларьку с шаурмой, кто-то просто пробегал мимо, торопясь в тепло.
— Кофе выпьем? — предложил Артур, кивнув в сторону «Шоколадницы» в торговом центре. — Тут тепло, поговорим спокойно.
Кира кивнула, и они пошли рядом. Не касаясь друг друга, даже не идя плечом к плечу, а с небольшим разрывом, как малознакомые люди, которых свел случай. В «Шоколаднице» было людно, пахло выпечкой и молотым кофе, играла негромкая музыка. В такой обстановке легче говорить, чем под открытым небом.
Они сели за столик у окна, он заказал американо, она капучино. Когда официантка ушла, Артур обвел взглядом зал, помолчал, потом выдохнул и начал.
— Слушай, Кира. Я не хочу ходить вокруг да около. Мать меня попросила с тобой поговорить.
Кира замерла с ложечкой в руке. Мать? Не он сам, не его желание наладить отношения, а мать попросила? Это было совсем не то, что она ожидала услышать.
— Она видела тебя вчера вечером, — продолжал Артур, глядя в сторону, на витрину с пирожными. — Стояла у окна в спальне и заметила, как ты стоишь под окнами, смотришь на дом. Она сказала, что ты простояла там почти полчаса под дождем, и что у тебя был такой вид, будто ты потеряла всё на свете. Она расплакалась даже, представляешь? Говорит, жалко тебя стало.
Кира слушала, и замирала от унижения и неожиданной благодарности к свекрови. Она вспомнила, как орала на Ларису Петровну, как обвиняла её во всех смертных грехах, а та, получается, пожалела её.
— Мать сказала, что нельзя лишать детей матери, — Артур наконец поднял глаза на жену. — Что ты, какая бы ни была, всё равно их мать. И что дети по тебе скучают, хоть и не показывают. И что мы с тобой должны поговорить как взрослые люди, без истерик, оскорблений, и решить, что делать дальше.
— Спасибо ей, — тихо сказала Кира, и это было честно. — Я… я не ожидала. После всего, что я наговорила. После того как я на неё кричала.
— Она женщина пожилая, мудрая, — Артур пожал плечами. — Она понимает, что ты тоже человек, что у тебя нервы сдали. Не одобряет, конечно, как ты себя вела, но не держит зла. Она вообще не злопамятная, моя мама.
Кира кивнула, сглотнула комок в горле. Ей хотелось разреветься прямо здесь, среди этих уютных столиков и посетителей, но она сдержалась. Сейчас не время для слез. Сейчас время для слов.
— Артур, я много думала эти дни, — начала она, складывая руки на столе. — У матери в поселке, у Леры, на вокзале, в поезде. Я думала, и я поняла… я была неправа. Я была жестока и несправедлива к твоим родителям. Особенно к твоей матери. Она приехала не отдыхать, она приехала спасать отца, а я её встретила как врага. Я орала, я устраивала скандалы, я отказалась готовить. Это было по-свински, я знаю. Мне стыдно, очень стыдно.
Артур молчал, но по тому, как он чуть расслабил плечи и перестал смотреть в сторону, Кира поняла: она попала в точку. Он ждал этого. Ему нужно было услышать, что она признает свою вину.
— Я не хочу больше враждовать, — продолжила она. — Я хочу вернуться домой к детям и тебе. Я хочу, чтобы мы опять были семьей. Я готова разговаривать с твоей матерью уважительно, готова помогать ей по хозяйству, готова уступить спальню. Я готова на все, что угодно, лишь бы оказаться дома. Потому что без тебя и мальчишек я не могу. Я просто не могу.
Голос её дрогнул на последних словах, но она удержалась. Не заревела.
Артур долго смотрел на неё, потом отхлебнул кофе и сказал:
— Я рад, что ты это поняла. Правда рад. Потому что я тоже не хочу развода. Я не хочу, чтобы мои дети росли без матери. И я не хочу терять тебя, Кира, как бы сильно ты меня ни бесила последнее время.
Он сделал паузу, и Кира затаила дыхание.
— Но я должен тебе сразу сказать: заставлять родителей уехать я не буду и не собираюсь, — Артур посмотрел на неё твердо, без тени сомнения. — Они будут жить у нас столько, сколько понадобится. Отцу нужна медицинская помощь, мать за ним ухаживает, но она и сама не железная. Если ты вернешься, ты должна это принять. Без обид, без условий, без «когда они уже съедут». Ты готова к этому?
— Готова, — выдохнула Кира, и это была правда.
За дни, проведенные в холоде и унижении, она пересмотрела всё, что казалось ей незыблемым. Спальня, границы, право голоса — всё это стало вдруг мелким, неважным, когда на кону стояла возможность просто быть рядом с детьми, видеть их каждый день, завтракать с ними, укладывать спать.
— Я готова, Артур. Пусть живут сколько нужно. Я буду помогать, я буду молчать и делать всё, что ты скажешь. Только забери меня домой.
Она сама не верила, что говорит это. Она, Кира, которая всегда была гордая, независимая, с характером!
Сейчас от её гордости не осталось и следа. Она готова была ползать на коленях, лишь бы открыть дверь в ту квартиру.
Артур вздохнул с облегчением, как человек, который нёс на плечах мешок с кирпичами и наконец сбросил его на землю.
— Ладно, — сказал он. — Тогда давай так. Ты прямо сейчас собираешь свои вещи у Леры, я за тобой заеду, и мы едем домой. Сегодня же. Дети обрадуются, они соскучились, я знаю. Игорь тебе каждый вечер просил звонить.
— Правда? — Кира почувствовала, как глаза защипало.
— Правда. Мать мне рассказывала.
Это добило Киру окончательно. Она закрыла лицо руками.
— Прости меня, — прошептала она из-под ладоней. — Прости, что я такая дура.
— Ладно, проехали, — Артур протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Первое прикосновение за долгое время. Его рука была теплой, чуть шершавой, знакомой до боли.
— Всё будет хорошо. Мы справимся. Только больше никаких разводов, слышишь? Никогда. Даже в шутку.
— Никогда, — кивнула Кира.
Они допили кофе, Артур расплатился, и они вышли на улицу, где ледяная крупа наконец сменилась нормальным снегом, который падал на тротуар и сразу таял, превращаясь в слякоть.
Артур вызвал такси, они поехали к Лере. Подруга уже вернулась с работы, увидела Киру с чемоданом и Артура на пороге, сразу всё поняла. Только обняла Киру на прощание и шепнула на ухо: «Звони, если что».
В такси они почти не говорили. Кира смотрела на знакомые улицы, на огни, на людей, спешащих по своим делам, и чувствовала, как напряжение, которое копилось в ней все эти дни, понемногу отпускает. Она едет домой. Домой, к детям, к мужу, к этой дурацкой спальне, которая теперь принадлежит свекрам, но какое это имеет значение?
У подъезда Кира вспомнила вчерашний вечер и помотала головой, чтобы отогнать неприятное воспоминание. Она поднялась на лифте, Артур открыл дверь своим ключом, и она шагнула внутрь.
Из кухни уже доносились голоса, звон посуды, шкворчание масла на сковороде. Лариса Петровна готовила ужин. Из детской выскочил Матвей, увидел мать, замер на секунду, а потом бросился к ней, повис на шее, уткнувшись носом в плечо.
— Мамка! — заорал он так громко, что у Киры заложило уши. — Мамка, ты приехала! А мы тебя ждали! Бабушка сказала, что ты скоро приедешь, а я не верил, думал, ты обиделась и не приедешь никогда!
Кира обнимала его, гладила по голове и чувствовала, как сердце сжимается от счастья. Матвей, её старший, её первый мальчик, который помнит, как она кормила его с ложки, как учила читать, как собирала в первый класс.
— Я не обиделась, глупый, — сказала она, целуя его в макушку. — Я просто… уезжала по делам. Но теперь всё, я дома.
Из детской вышел Игорек. Он был в пижаме с медвежатами, лохматый. Увидел мать, нахмурился, подошел медленно, не бегом, как брат, а осторожно.
— Мама, — сказал он тихо. — Бабушка говорит, ты устала и отдыхала. А теперь ты отдохнула?
— Отдохнула, маленький, отдохнула.
Из кухни вышла Лариса Петровна, вытирая руки о фартук в горошек. Кира, опустив Игорька на пол, подошла к свекрови, остановилась в шаге.
— Лариса Петровна, — начала она, и голос её чуть дрогнул, — я хочу извиниться. Перед вами и Николаем Степановичем. Я вела себя отвратительно. Я наговорила вам гадостей, я накричала, я… я была не права. Простите меня, пожалуйста. Я всё поняла. Вы здесь по делу и я не имела права так себя вести. Простите.
Лариса Петровна слушала, не перебивая, только морщинки вокруг глаз стали глубже. Когда Кира закончила, свекровь взяла её за руку.
— Бог простит, Кира, — сказала она спокойно, без пафоса. — Я на тебя не обижаюсь. Всякое в жизни бывает. Ты женщина молодая, горячая. Главное, что ты вернулась. Детям мать нужна. А мы с отцом не навсегда, ты уж потерпи нас немного. Подлечимся, и на дачу.
— Не надо никуда уезжать, — быстро сказала Кира, и это было искренне, хотя неделю назад она бы вцепилась в эти слова как в спасательный круг. — Живите сколько нужно. Мы уж как-нибудь уместимся.
Лариса Петровна кивнула, отпустила её руку и вернулась на кухню, к своей сковороде. Артур стоял в прихожей, смотрел на эту сцену, и по лицу его было видно, что доволен тем спокойным удовлетворением, когда всё наконец встало на свои места.
Вечер прошел в суете и привычных домашних хлопотах. Кира переоделась, залезла в душ. Свекровь закончила готовить, на стол подали суп с фрикадельками, который Кира когда-то считала своим фирменным, но признала, что у свекрови получился наваристее.
За ужином собрались все, кроме Николая Степановича. Ему было хуже, он лежал в спальне, пил таблетки и смотрел телевизор. Лариса Петровна отнесла ему ужин в комнату, на подносе, аккуратно, как медсестра — бульон, хлеб, чай с медом. Кира предложила помочь, но свекровь отмахнулась: «Сиди, отдыхай».
После ужина Кира уложила детей спать. Матвей сначала фыркал, что он сам может почистить зубы и лечь, но потом всё-таки попросил почитать на ночь. Кира читала ему «Винни-Пуха», хотя читала уже сотый раз, и он знал наизусть, но слушал, закрыв глаза, и улыбался. Игорек уснул сразу, как только голова коснулась подушки.
Потом Кира вернулась в зал, где её ждал разложенный диван. Артур уже лежал и смотрел в телефон.
— Выключи, — сказала Кира, забираясь на свою половину. — Давай просто поговорим.
— О чем?
— Ни о чем. О том, как день прошел. О том, что завтра будет. Я соскучилась по обычным разговорам. По тебе.
Артур отложил телефон, повернулся к ней. В темноте, освещенной только светом из окна, его лицо выглядело моложе, мягче.
— Скучала, значит? — усмехнулся он.
— Очень. Ты не представляешь.
Он ничего не ответил, просто положил руку ей на плечо, и они так и заснули — в обнимку, как раньше, до всего этого кошмара. Кира уснула быстро. Она была дома.
Утром всё пошло по накатанной. Кира встала рано, помогла свекрови приготовить завтрак, отвела детей в школу и сад. Артур отвез их на машине, чтобы она не мерзла на остановке. День прошел в хозяйственных хлопотах: Кира убралась в детской, постирала, сходила в магазин за продуктами по списку, который составила Лариса Петровна. Она старалась, делала то, что должна была делать всегда. Свекровь приняла помощь как должное.
Вечером, когда дети легли спать, а Артур ушел в душ, Кира осталась наедине с Ларисой Петровной. Они молчали несколько минут, и тишина была не напряженной, а спокойной, почти домашней.
— Кирочка, — вдруг сказала свекровь, не поднимая головы. — Ты вчера, когда стояла под окнами, не одна была? Мне показалось, с тобой кто-то был. Мужчина.
Кира поперхнулась чаем. Закашлялась, прикрыла рот ладонью.
— Нет, — выдавила она, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я одна была. Вам показалось.
Лариса Петровна подняла глаза, посмотрела на невестку поверх очков. Взгляд у неё был острый.
— Может, и показалось, — согласилась она.
Кира допила чай трясущимися руками и ушла в зал, бормоча что-то про усталость и головную боль. Она легла на диван, отвернулась к стене и долго смотрела на обои, на которых играли тени от проезжающих машин. Свекровь ничего не знает. Не может знать.
Но Кира не учла одного — в соседней квартире, этажами выше, у Алексея разыгралась совсем другая драма.
Алексей проснулся около десяти. Он лежал в постели и думал о том, как хорошо прошёл вчерашний вечер. Красивая баба, правда, немного зареванная и задерганная, но это даже придавало ей какой-то пикантности. Женщины в беде всегда кажутся доступнее, что ли. И она не отказала, не стала ломаться. Пришла, выпила, разделась, легла. Идеальный вариант для мужика, которому надоела собственная жена со своими вечными претензиями.
Он потянулся, зевнул, почесал щетинистый подбородок и полез за телефоном — проверить сообщения.
Жена, Наталья, уехала к родителям в Тверь четыре дня назад, сказала, что надо матери помочь, та ногу сломала. После их последней ссоры, когда она нашла в его телефоне переписку со Светой из спортзала, она замкнулась, перестала скандалить, перестала требовать объяснений. Просто молчала и смотрела на него так, будто видела впервые. Это было хуже, чем крики, честное слово. Крики — это жизнь, это энергия, это значит, что ей не всё равно.
Он открыл мессенджер, написал Наташе: «Привет, как дела? Когда приедешь?» — и пошел в душ. Когда вернулся, сообщение висело непрочитанным. Он пожал плечами, сунул телефон в карман халата и пошел на кухню варить кофе.
Всё бы ничего, но был один нюанс, о котором Алексей не знал. Перед отъездом Наталья, уставшая от его постоянных измен, от его лжи, от его «это ничего не значит, просто разовая акция», установила в спальне скрытую камеру. Маленькую, размером с пуговицу, в корпусе зарядного устройства для телефона, которое всегда стояло на тумбочке с его стороны. Она купила её в интернете за три тысячи рублей, когда была в командировке в Питере, и полтора месяца ждала подходящего момента. Установила в тот день, когда сказала, что едет к матери.
Потом уехала в Тверь но перед отъездом настроила камеру так, чтобы видео транслировалось прямо на её телефон.
И она всё видела.
Видела, как вчера вечером Леша привел в спальню соседку, которую Наташа иногда встречала в подъезде. Та самая, что живет в трешке с мужем и двумя пацанами. Видела, как эта женщина — молодая, симпатичная, с длинными волосами и тонкой фигурой — разделась и легла в её постель. В постель, которую Наталья выбирала с ним вместе три года назад, споря, какой матрас лучше. Она видела всё — каждое движение, каждое касание. И плакала.
Она пересматривала запись снова и снова.
Леша, её муж, с которым они прожили семь лет, которого она любила, которому прощала уже много измен, привёл в дом чужую бабу.
Наталья приняла решение. Она разведётся. Окончательно, без обсуждений и просьб о прощении. Она больше не будет верить в его раскаяние, не будет делать вид, что не замечает запаха чужих духов. Хватит.
Но сначала она отомстит. Леше она устроит веселую жизнь через суд и раздел имущества. И той женщине, которая пришла в её дом…
Наталья открыла ноутбук, зашла в приложение камеры и сделала скриншоты. Десять штук, самых красноречивых — вот они целуются, вот он снимает с неё свитер, вот она лежит на постели, вот его рука на её бедре, вот её лицо крупным планом, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Лицо было видно отлично — камера стояла на тумбочке, направленная прямо на кровать. Хорошее разрешение, три тысячи рублей потрачены не зря.
Наталья набрала текст, прикрепила скриншоты, но не отправила. Потом удалила, написала новый — покороче: «Знаешь, как называется женщина, которая спит с чужим мужем в его доме, пока законная жена в отъезде? Хочешь, покажу твоему мужу? Или сама расскажешь?»
Она посмотрела на экран, подумала ещё минуту. Нет, не то. Слишком эмоционально. Слишком по-бабски.
Она удалила и этот вариант. Потом встала, оделась, вышла на балкон квартиры матери, закурила. Дым улетал вверх, таял в холодном воздухе, и Наталья думала о том, что её брак кончился. Окончательно.
А соседке она отомстит. Но не так, как хотела сначала, — не через мужа, не через скандал. А иначе. Она дождется, когда вернется в Москву, и тогда…
Наталья затушила сигарету, вернулась в комнату и набрала сообщение. Всего одно слово: «Здравствуйте, Кира. Поговорим?»
Отправила. На тот номер, который нашла в домофонной базе. И стала ждать.
Кира в этот момент сидела на кухне. Пришло уведомление от незнакомого номера. Она открыла, прочитала «Здравствуйте, Кира. Поговорим?» и нахмурилась. Кто это? Откуда этот человек знает её имя? Она нажала «ответить», набрала «Кто это?», но отправить не успела.
Потому что следом пришли фотографии.
Десять штук. Одна за другой. Она открыла первую и чашка выпала у неё из рук, разбилась о пол.
На фотографии была она! Она, Кира, в чужой спальне, с мужчиной, в чужой постели. Её лицо крупным планом, с закрытыми глазами, с приоткрытым ртом, со спутанными волосами. Беспомощное, пьяное и мерзкое.
Кира смотрела на экран, и мир вокруг неё рушился во второй раз. Только что она была дома, в безопасности, с детьми, с мужем, с надеждой на нормальную жизнь.
Она не услышала, как сзади подошла Лариса Петровна. Не заметила, как свекровь наклонилась, подняла осколки чашки.
— Кира, — сказала Лариса Петровна, заглядывая через плечо в телефон. — Что случилось?
Кира резко перевернула телефон экраном вниз, но было поздно. Свекровь уже всё видела.
Добавить комментарий