Кира сидела на табуретке и смотрела на осколки чашки, разбросанные по линолеуму. Мелкие белые черепки с тонкой золотой каемочкой — любимая чашка, между прочим, из сервиза, который они с Артуром купили на первую годовщину. Руки у неё тряслись, и она никак не могла унять эту дрожь, сколько ни прижимала ладони к коленям.

Лариса Петровна стояла над ней с совком в одной руке и с мокрой тряпкой в другой. Телефон Киры лежал на столе экраном вверх, и оттуда, с погасшего уже дисплея, будто всё ещё сочился тот мерзкий свет, который только что высветил всё Кирино нутро.

— Это не то, что вы подумали, — Кира наконец разлепила губы и сама услышала, как жалко, как фальшиво прозвучал её голос. — Лариса Петровна, вы не знаете всего. Вы не знаете, что со мной было. Я думала, что моя жизнь кончилась, что меня вышвырнули, как щенка, что я никому не нужна. Я была пьяная, понимаете? Пьяная в хлам, я вообще не соображала, что делаю! Этот мужик, он просто подвернулся, он меня чуть ли не силой затащил к себе, я сопротивлялась, честное слово, я не хотела…

— Не хотела она, — свекровь наклонилась, собирая осколки в совок, и голос у неё был глухой, незнакомый, совсем не тот, каким она обычно разговаривала — ни командирского тона, ни ехидства, а только усталость, смешанная с отвращением. — А на фотографиях ты не очень-то сопротивляешься. Я, конечно, старая, но не слепая. Всё я там разглядела.

Кира вскочила с табуретки, схватила свекровь за плечи, развернула к себе лицом. Лариса Петровна от неожиданности выронила совок, и осколки опять посыпались на пол с противным стеклянным звоном.

— Лариса Петровна, умоляю! — Кира говорила быстро, задыхаясь, проглатывая окончания слов, как тонущий человек хватает воздух. — Не говорите Артуру! Слышите, не говорите! Я только вернулась, я только начала всё налаживать, дети ко мне привыкают заново, Артур начал оттаивать. Если он узнает — всё, конец, он меня убьет, он меня вышвырнет навсегда, и детей я больше не увижу! Вы же мать, вы понимаете, что значит потерять детей? Понимаете?!

Лариса Петровна молчала, и это молчание было страшнее любого крика. Она смотрела на невестку — нет, на эту чужую женщину, которая только что хватала её за плечи и трясла, как грушу, — и в глазах у неё читалось что-то такое, от чего Кире стало совсем тошно. Не гнев, не злость, а брезгливость. Такая спокойная, глубокая брезгливость, какую испытываешь, когда наступишь в грязь новыми туфлями.

— Отпусти меня, — сказала свекровь тихо и так веско, что Кира немедленно разжала пальцы и отступила на шаг. — Сядь. И не кричи, детей разбудишь.

Кира села. Вернее, почти упала обратно на табуретку и теперь смотрела на свекровь снизу вверх, как провинившаяся школьница на директора.

— Ты говоришь, я мать и должна понять, — Лариса Петровна подобрала совок, высыпала осколки в ведро, вытерла руки о фартук и только потом повернулась к Кире. — А я мать и есть. Артур — мой сын. Единственный. И ты предлагаешь мне врать ему. Врать моему сыну, Ки-ра. Ты понимаешь, что ты сейчас просишь? Ты, которая тут права качала, которая орала, что семья — это святое, что мы с отцом чужие, а ты — жена, — ты теперь просишь меня покрывать твою измену?

— Это не измена! — Кира опять вскочила, но наткнулась на такой взгляд, что тут же села обратно. — То есть, формально, да, измена, но вы поймите, я была не в себе! Меня муж выгнал из дома, я жила у чужой подруги, у меня денег не было, работы не было, я думала, что моя жизнь кончена! Я шла по двору, замерзла, стояла под окнами, смотрела, как вы там живёте без меня, и тут этот… этот Алексей. Сосед с пятого этажа. Он подошел, сказал — идем, согреешься. Я пошла, дура, потому что уже ничего не соображала. А он налил вина, много вина, а потом… Я даже не помню толком, как это случилось! Честное слово, не помню!

— Ну да, ну да, — Лариса Петровна поджала губы, и в этом движении было столько сарказма, что Кира физически его ощутила, как пощёчину. — Не помнит она. А он, значит, насильник? Пойти в полицию заявить, может? Соседа этого посадить, чтобы другим неповадно было?

Кира открыла рот и закрыла. Нет, сказать, что её изнасиловали, она не могла. Потому что это была неправда, и они обе это знали. Она пошла добровольно, она пила добровольно, она разделась добровольно и получила удовольствие, чего уж там. Воспоминание об этом удовольствии сейчас жгло её изнутри, как проглоченный уголёк.

— Я не знаю, что мне делать, — прошептала Кира и закрыла лицо руками. — Я всё испортила. Я знаю, что я дрянь. Я знаю, что мне нет прощения. Но я не могу потерять детей. Я не могу потерять Артура. Я только что всё вернула, только что… Лариса Петровна, я на колени перед вами встану. Хотите, встану? Вот прямо сейчас, на этот пол, в осколки?

Она действительно начала сползать с табуретки, цепляясь за край стола, но свекровь остановила её резким жестом:

— Не надо. Не унижайся, и без того тошно.

Кира замерла на полпути, и так, в нелепой полусогнутой позе, и осталась стоять, не зная, то ли падать на колени, то ли выпрямляться.

— Значит, так, — Лариса Петровна взяла телефон, повертела его в руках, потом положила обратно на стол экраном вниз, словно само это устройство было заразным. — Я ничего не буду говорить Артуру прямо сейчас. Не потому что я тебя покрываю или прощаю, даже не надейся. А потому что мой сын только что похоронил надежду на нормальную жизнь, мы все тут на нервах, и если я сейчас ему расскажу, он просто разнесёт тут всё. А у него дети, между прочим, им нужен отец на свободе, а не в камере за нанесение тяжких телесных. И отца мне в больницу возить надо, а не по судам бегать.

Кира выпрямилась и часто закивала, соглашаясь со всем, что говорила свекровь. В голове у неё был туман, паника отступала, но медленно, как отступает вода во время отлива, оставляя после себя грязную пену и мусор.

— Но, — Лариса Петровна подняла палец, и Кира вздрогнула, — как только состояние отца стабилизируется, я всё расскажу сыну. Ты меня поняла? Я не буду покрывать твою грязь вечно. Ты ему изменила, ты ему врала, ты пришла сюда и строила из себя святую невинность, пока я готовила ужин и укладывала твоих детей спать. Ты мне противна, Кира. Ты даже не представляешь, насколько ты мне сейчас противна.

Последние слова свекровь произнесла без всякого выражения, будничным тоном, каким говорят «передай соль» или «вынеси мусор». И от этого они прозвучали ещё убийственнее. Если бы она орала, если бы она швыряла в неё тем же совком, если бы обозвала последними словами — Кире было бы легче. Но это спокойное, выверенное «ты мне противна» припечатало её к табуретке, как гвоздями.

В коридоре послышались шаги. Обе женщины замерли, прислушиваясь. Но это оказался всего лишь Матвей — он выходил в туалет и прошлёпал босыми пятками по ламинату, не заметив, что на кухне горит свет. Когда шаги стихли и хлопнула дверь ванной, Лариса Петровна выдохнула и продолжила, понизив голос до шёпота:

— Скажи мне только одно. Тот мужик — он чей? Женатый? Холостой? Или ты вообще не поинтересовалась, с кем в постель ложилась?

— Женатый, по-моему, — Кира говорила едва слышно, глядя в стол. — Он сказал, что они разводятся, что жена уже съехала, что вещи ещё не вывезла. Я не вникала, честное слово. Мне было всё равно.

— Понятно, — свекровь усмехнулась и покачала головой. — Влезла в чужую семью, разбила чужую постель. И кому теперь мстить? Тебе или ему? Или обоим сразу? Думай, Кира, думай. Эта фотография не с потолка взялась. Кто-то тебя снимал. Кто-то знает и будет тебя этим шантажировать. И если этот кто-то дойдёт до моего сына раньше, чем я ему всё расскажу, — тебе конец. Понимаешь? Полный и окончательный.

Кира понимала. Она уже пришла в себя ровно настолько, чтобы начать анализировать ситуацию. Фотографии. Камера. Кто-то снимал их в спальне Алексея. Его жена? Бывшая жена? Какая-то женщина, которая написала ей с незнакомого номера: «Здравствуйте, Кира. Поговорим?». Это она, точно она. Ревнивая брошенка, которая решила мстить не мужу, а случайной бабе, подвернувшейся под руку.

— Я заблокирую номер, — сказала Кира вслух, скорее самой себе, чем свекрови. — Я просто заблокирую номер, и всё. Она успокоится. Выпустит пар, порвёт фотографии, забудет. Ну что ей ещё надо? Мужик её — кобель, вы же понимаете? Он меня сам затащил, сам наливал, сам уговаривал. Я не соблазняла его, я вообще не в том состоянии была, чтобы кого-то там соблазнять. Я была как тряпка, как зомби, мне всё равно было, живу я или уже нет.

— Мне-то ты это не рассказывай, — Лариса Петровна махнула рукой и отвернулась к плите, где на медленном огне булькала кастрюля с бульоном для больного мужа. — Мне твои оправдания не нужны. Ты не передо мной согрешила, а перед мужем. Перед детьми, которые спят сейчас и не знают, что у них мать — гулящая. Вот перед ними и оправдывайся. А я тебе не судья и не адвокат.

Она помешала бульон ложкой, попробовала, добавила соли, и всё это делала с таким видом, будто Киры на кухне уже не было. Будто она разговаривала с пустотой, с досадным недоразумением, которое рано или поздно рассосётся само собой.

Кира взяла телефон, открыла чат с незнакомым номером, заблокировала его и удалила сообщения. Руки всё ещё дрожали, и она дважды промахивалась мимо нужной кнопки, но в конце концов справилась. Экран стал чистым, как будто ничего и не было. Только осколки на полу напоминали о том, что произошло, да ещё противное ощущение в груди, будто туда залили бетон и он медленно застывает.

Она наклонилась, чтобы собрать оставшиеся осколки, но свекровь резко сказала: «Не трогай, сама уберу. Иди спать, поздно уже». Кира выпрямилась, постояла ещё секунду, ожидая, может быть, ещё каких-то слов — пусть даже ругательных, но адресованных ей, — но Лариса Петровна молчала, и Кира тихо вышла из кухни, ступая по коридору так осторожно, будто пол был заминирован.

В зале Артур уже спал, раскинувшись на диване и сбросив одеяло. Кира легла рядом, боясь прикоснуться к мужу, боясь разбудить его, боясь вообще дышать. Она лежала на спине и смотрела в потолок, где от фар проезжающих машин бегали светлые полосы. Сон не шёл. Она думала о том, что сделала, и чем дольше думала, тем отчётливее понимала: Лариса Петровна права. Рано или поздно всё вскроется. Не сегодня, так завтра, не завтра, так через неделю. Эта женщина, чьи духи она, кажется, до сих пор не может выветрить из ноздрей, — она не остановится. Если уж она установила камеру в собственной спальне, значит, она из тех, кто идёт до конца.

За стеной, в спальне, закашлялся Николай Степанович. Сначала глухо, потом сильнее, потом надрывно, с хрипом и бульканьем. Кира услышала, как зажёгся свет в спальне, как зашлёпали тапки Ларисы Петровны, как она что-то заговорила мужу — слов было не разобрать, но интонация встревоженная. Кашель всё не утихал, он становился громче, страшнее, и Кира невольно села на диване, прислушиваясь.

— Что там? — Артур проснулся и тоже сел, протирая глаза. — Отец кашляет?

— Да, — Кира ответила коротко, не зная, что ещё сказать.

Артур встал, натянул спортивные штаны и пошёл в спальню. Через минуту он вернулся, и лицо у него было бледное, осунувшееся, каким оно становилось всегда, когда случалось что-то серьёзное.

— Вызывай скорую, — сказал он Кире, и она вздрогнула от его тона: он не просил, он приказывал, и в этом приказе слышался страх, который он пытался скрыть за решительностью. — Быстро. У отца дыхание пропадает, он задыхается. Мать говорит, давление опять скакнуло, и он как-то странно задышал, а теперь вообще не может вдохнуть.

Кира схватила телефон и набрала «103». Пока она объясняла диспетчеру адрес и симптомы, пока слушала инструкции («положите больного на бок, обеспечьте доступ воздуха, не давайте пить и есть, ждите бригаду»), из спальни доносились торопливые шаги, тревожные голоса, и среди всего этого — страшный, сиплый хрип Николая Степановича, который никак не мог вдохнуть.

Скорая приехала через пятнадцать минут, но эти четверть часа растянулись для всех в целую вечность. Лариса Петровна металась между спальней и коридором, то хваталась за телефон — звонить врачу, у которого они наблюдались, — то бросалась к мужу и держала его за руку, пока Артур пытался делать отцу искусственное дыхание, хотя толком не умел. Кира стояла в дверях спальни, прижимая к груди кухонное полотенце, которое зачем-то схватила по дороге, и чувствовала себя абсолютно бесполезной, лишней, неуместной. Дети, к счастью, не проснулись — то ли крепко спали, то ли просто привыкли к шуму за эти недели.

Врачи вошли быстро, профессионально, загородили собой кровать, и Кира уже ничего не видела, только слышала обрывки фраз: «давление двести на сто двадцать», «отёк лёгких», «инсульт под вопросом», «надо срочно везти». Лариса Петровна заметалась по коридору, хватая то свою сумку, то документы, то паспорт мужа, то ещё что-то, а Артур помогал санитарам перекладывать отца на носилки. Николай Степанович уже не хрипел — он дышал, но дыхание было каким-то не своим, механическим, как будто за него дышал аппарат, а сам он уже отсутствовал в этом теле.

— Я с ним, — Лариса Петровна накинула пальто прямо поверх ночной рубашки и сунула ноги в сапоги. — Артур, оставайся с детьми. Приеду — позвоню. Кира, — она на секунду задержала взгляд на невестке, и в этом взгляде смешалось всё: и тревога за мужа, и отвращение к женщине, которая стоит перед ней с полотенцем в руках и не знает, куда себя деть, — следи за квартирой. И чтоб без глупостей.

Кира кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Дверь за Ларисой Петровной и санитарами закрылась, в квартире наступила внезапная, звенящая тишина, какая бывает только после отъезда скорой помощи. Артур стоял в коридоре босиком, в одних штанах, и смотрел на дверь так, будто хотел прожечь в ней дыру.

— Что теперь будет? — спросил он скорее у самого себя, чем у Киры.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Может, обойдётся.

Не обошлось.

Николай Степанович умер через два дня в реанимации, не приходя в сознание. Обширный инсульт, обширнее, чем предполагали врачи. Лариса Петровна, которая всё это время дежурила в больнице, спала на стульях в коридоре и пила корвалол прямо из горлышка, позвонила сыну в половине пятого утра и сказала всего три слова: «Артур, папы нет». Артур держал телефон возле уха и молчал, и Кира, которая проснулась от звонка и теперь сидела рядом на диване, видела, как у него по щекам текут слёзы — беззвучно, без всхлипов, просто текут, как вода из переполненного крана, и он их не вытирает, даже не замечает.

Следующие дни слились в один чёрный, бесконечный день. Похороны, поминки, какие-то дальние родственники, которых Кира видела первый раз в жизни и имён не запомнила, сослуживцы Артура, которые подходили и говорили дежурные слова, Лариса Петровна в чёрном платке, с лицом, превратившимся в застывшую маску скорби. Кира занималась организацией: договаривалась с ритуальным агентством, заказывала автобус, готовила поминальный обед, следила, чтобы у детей была чистая одежда и чтобы они не слишком шумели. Она делала всё, что должна была делать жена и невестка, и делала это хорошо, чётко, без истерик — может быть, потому что чувство вины перед этой семьёй заставляло её отрабатывать каждую минуту своего пребывания здесь, в этой квартире, из которой её, по-хорошему, давно надо было гнать поганой метлой.

Наталья не успокаивалась.

Она вернулась из Твери через четыре дня после смерти Николая Степановича, вошла в свою квартиру на пятом этаже и первым делом проверила, что изменилось. Ничего не изменилось. Леша всё так же разбрасывал носки, всё так же оставлял грязные чашки на подоконнике, всё так же врал, глядя ей в глаза: «Наташ, ну ты чего? Я ждал тебя, я скучал, я вообще больше никуда не хожу, только работа-дом, работа-дом». Она слушала это враньё, и внутри у неё поднималась такая волна ярости, что ей приходилось сжимать кулаки в карманах халата, чтобы не вцепиться ему в физиономию.

— Ты знаешь, я тебе верю, — сказала она мужу и даже улыбнулась. — Я тоже скучала. Давай попробуем ещё раз.

Она врала. Она уже подала заявление в суд, уже наняла адвоката, уже собрала все скриншоты его переписки с фитнес-инструкторшами, коллегами и той дурочкой из соседнего подъезда. Она готовила развод, раздел имущества и полное уничтожение этого мужчины, который считал, что можно годами вытирать об неё ноги и оставаться безнаказанным. Но сначала — соседка.

Почему-то именно соседка засела у Натальи в голове, как заноза. Может быть, потому что Наталья видела её раньше — в лифте, во дворе, на детской площадке. Симпатичная, ухоженная, с мужем и двумя пацанами-погодками. Обычная семья, обычная жизнь, которую Наталья сама хотела и не получила. И вот эта обычная, благополучная женщина, у которой есть муж, дети и квартира, почему-то полезла в чужую постель. Зачем? Чего ей не хватало? И почему она вообще решила, что ей можно?

Наталья пробовала написать ей — сообщение ушло, но ответа не последовало. Потом номер оказался заблокирован. Тогда Наталья, ещё больше разозлившись, решила действовать иначе. Она узнала, в какой квартире живёт Кира, и выяснила, кто её муж. Дворовые кумушки любят почесать языками, особенно когда речь идёт о чужой беде. Уже через пару дней Наталья знала всё: что в семье скандал, что бабушка с дедушкой приехали, что дедушка умер, что жена куда-то уезжала и недавно вернулась. И, главное, она знала, во сколько Артур обычно выходит из дома на работу.

Она караулила его три дня. Выходила на лестничную клетку, садилась на подоконник между четвёртым и пятым этажом, курила в форточку и ждала, когда внизу хлопнет дверь. На четвёртый день дверь хлопнула, и Наталья, торопливо затушив сигарету о подоконник, сбежала по лестнице вниз и перехватила Артура у самых почтовых ящиков.

— Артур, — окликнула она его, и голос у неё был спокойный, почти дружелюбный, — вы Артур, да? Муж Киры?

Артур обернулся. Перед ним стояла женщина, которую он определённо никогда раньше не видел. Худощавая, с короткой стрижкой, в дорогом пальто и с таким выражением лица, будто она знает что-то, чего не знает он. Он нахмурился:

— Ну да, я. А вы кто? Мы знакомы?

— Нет, не знакомы. Я Наталья, жена Алексея с пятого этажа. Можете проверить, если хотите, — она кивнула в сторону лестницы, ведущей наверх. — Квартира шестьдесят вторая. Мой муж спит с вашей женой. Вернее, спал — я не знаю, продолжается ли у них это сейчас. Но факт есть факт. Вот, полюбуйтесь.

Она открыла телефон и показала ему фотографии. Те самые, десять штук. Артур взял телефон в руку, не соображая, что делает, и начал листать снимки. Сначала он ничего не понял — какой-то интерьер, незнакомая спальня, какая-то женщина с распущенными волосами. Потом он узнал Киру — её лицо, её волосы, её родинку на левом плече, родинку, которую он целовал тысячу раз за тринадцать лет, — и мир вокруг него перекосился, как будто кто-то выкрутил ручку резкости на объективе и всё поплыло.

— Это что такое? — спросил он, хотя уже понял, что.

— Это ваша жена, — Наталья говорила чётко, как учительница младших классов, объясняющая прописные истины. — В моей спальне, в моей постели, с моим мужем. Я уезжала к матери, у нас с мужем сложные отношения, но мы ещё не в разводе формально. Ваша жена, видимо, решила, что это ничего не значит, что она просто развлечётся, пока вы её из дома выгнали. Вы же её выгнали, да? Соседи говорят, был скандал.

Артур продолжал листать фотографии, и каждая новая была ударом под дых. Вот они целуются — Кира и этот мужик, которого Артур пару раз видел в лифте и которому кивал как соседу. Вот он снимает с неё свитер — тот самый серый свитер, который Кира купила прошлой зимой в «Уникло» и которым так гордилась, потому что он был кашемировый и страшно дорогой. Вот она лежит на чужой постели, зажмурившись, приоткрыв рот, и рука этого мужика у неё на бедре.

— Уберите, — сказал Артур и протянул телефон обратно Наталье. Голос у него был чужой, не свой, какой-то механический, как у робота из тех конструкторов, которые он покупал Матвею.

— Я понимаю, вам тяжело, — Наталья спрятала телефон в карман пальто и застегнула пуговицу, как будто ставила точку в разговоре. — Мне тоже тяжело. Мой муж — конченая сволочь, но ваша жена знала, на что шла. Она взрослая женщина, не девочка. Я просто хочу, чтобы вы знали. Имеете право.

— Зачем вы мне это показываете? — Артур наконец поднял на неё глаза, и в этих глазах было столько боли, что Наталья на секунду пожалела о затеянном. Но только на секунду.

— Затем, что вы должны знать, с кем живёте, — ответила она и пошла вверх по лестнице, не оглядываясь.

Артур остался стоять у почтовых ящиков. Ему надо было на работу, его ждали на объекте, какие-то счета, какие-то накладные, какой-то прораб звонил ещё вчера и просил согласовать смету. Но всё это вдруг стало неважным, мелким, как прошлогодний снег. Он стоял и смотрел на облезлую стену с объявлениями «ремонт телефонов» и «продам коляску», и в голове у него крутились эти снимки. Кира. Его Кира. В чужой постели, с чужим мужиком. Когда он её выгнал, да, он сам её выгнал, но он думал, что она поедет к матери, будет там переживать, думать о семье, о том, как всё исправить. А она вместо этого пошла и легла под первого встречного. Под соседа. Под мужика, который живёт этажом выше и каждый день ездит с ними в одном лифте.

Он развернулся и пошёл домой. Забыл про работу, забыл про объект, забыл про всё. Он шёл, и в нём поднималась такая ярость, какой он не испытывал никогда в жизни.

Кира была на кухне, когда в замке повернулся ключ. Она сразу почувствовала, что что-то не так. Артур должен был быть на работе — он ушёл всего пятнадцать минут назад и забыл какие-то документы, кажется, но Кира не была уверена. Она выглянула в коридор и увидела мужа, который стоял в прихожей и смотрел на неё. Нет, не смотрел — сверлил взглядом, тяжёлым, страшным, как прицел винтовки.

— Ты чего? — спросила Кира, и голос у неё дрогнул помимо воли. — Забыл что-то?

— Я забыл спросить, — Артур говорил спокойно, слишком спокойно, и это спокойствие пугало больше, чем если бы он орал с порога. — Как тебе спалось в чужой постели? Удобный матрас у Алексея? Ортопедический, наверное?

Кира побелела. Вся кровь отлила у неё от лица в одну секунду, и она вцепилась в дверной косяк, чтобы не упасть.

— Я… я не…

— Не ври, — оборвал он её. — Мне сейчас соседка показала фотографии. Жена этого твоего Алексея. Красивые фотографии, эротические. Ты там очень живописно разлеглась. Я прям залюбовался.

Из спальни вышла Лариса Петровна. Она слышала весь разговор и теперь стояла в дверях, сложив руки на груди, и молча переводила взгляд с сына на невестку и обратно.

— Мама, — Артур повернулся к ней, — ты знала?

Лариса Петровна молчала, и это молчание было красноречивее всяких слов.

— Ты знала, — повторил Артур, и теперь в его голосе прозвучала обида, смешанная с горечью. — Ты знала и молчала. Мой отец умер, мы его хоронили, а ты знала и молчала. Она тут рядом ходила, готовила поминальный обед, плакала на кладбище, а ты знала, что она — шлюха, и молчала. Спасибо, мам. Отличная у нас семья, просто отличная.

— Артур, — Лариса Петровна заговорила впервые, и голос у неё был усталый, как будто из неё выпустили весь воздух, — я не хотела тебе говорить сейчас. У тебя отец умирал, потом умер, потом похороны. Ты был сам не свой, дети были сами не свои. Я думала — потом, когда всё уляжется. Я не хотела, чтобы ты наделал глупостей сгоряча.

— Глупостей? — Артур рассмеялся коротким злым смехом, который прозвучал как лай. — Какие уж тут глупости, мам? Глупость была жениться на ней тринадцать лет назад. Глупость была думать, что она порядочная женщина. Глупость была просить её вернуться, вместо того чтобы сразу подать на развод. А теперь — какие уж тут глупости?

— Артур, дай я объясню, — Кира сделала шаг к нему, протянула руку, но он отшатнулся от неё, как от прокажённой.

— Не подходи ко мне, — сказал он. — Вообще не подходи. Руки убери, я тебя трогать не хочу. Ты была там, у него, в его кровати, ты делала с ним то, что делала со мной, а потом пришла сюда, извинялась, строила из себя несчастную жертву, плакала, говорила, что любишь меня, что не можешь без меня жить. Ты врала. Ты всё врёшь, ты вся состоишь из вранья.

— Я не врала! — Кира уже кричала, слёзы текли у неё по щекам, и она их не вытирала. — Я правда тебя люблю! То, что случилось, — это была ошибка, одна-единственная ошибка, я была не в себе, ты сам меня выгнал, помнишь? Ты сказал мне — катись к матери, и я покатилась, и не знала, что делать, я думала, моя жизнь кончилась, я думала, ты меня больше не хочешь видеть, я была пьяная, я была раздавленная…

— Ага, — перебил он её, и в этом «ага» было столько презрения, что Кира захлебнулась собственными словами. — Значит, это я виноват. Это я тебя напоил и уложил в чужую постель. Это я заставил тебя раздвинуть ноги перед соседом. Ну да, конечно, кто же ещё. Я, наверное, и камеру туда поставил, чтобы потом смотреть и любоваться.

— Я этого не говорила! Я не виню тебя, я виню себя! — Кира уже почти рыдала, но продолжала говорить. — Я знаю, что я дура, знаю, что я всё испортила, но я не хотела, чтобы так вышло! Я хотела домой, к тебе и к детям, я только этого и хотела, а остальное — это помутнение, понимаешь, помутнение! Дай мне шанс, Артур, всего один шанс, я всё исправлю, я никогда больше…

— Всё, Кира, — сказал он и поднял руку, останавливая её. — Всё. Ты уже ничего не исправишь. Я не могу на тебя смотреть. Меня тошнит от тебя. Ты мне противна, понимаешь? Противна. Ты жила здесь, спала со мной на этом диване, улыбалась мне, улыбалась моей матери, а сама была использованная другим мужиком. Ты пришла ко мне после него, легла ко мне, целовала меня, а я не знал. Ты хоть понимаешь, что я чувствую сейчас?

Кира понимала. Она стояла посреди коридора и смотрела на мужа, которого любила и которому изменила, и чувствовала себя так, как чувствует себя человек, который сам, своими руками, разрушил собственный дом и теперь стоит на пепелище и не знает, куда идти.

Из детской выглянул Матвей. Он, видимо, услышал крики и решил проверить, что происходит. Увидел заплаканную мать, разъярённого отца и бабушку с каменным лицом — и всё понял, хотя никто ему ничего не объяснял. Он был умный мальчик, Матвей, слишком умный для своих восьми лет.

— Пап, — сказал он тихо, — пап, не кричи на маму.

— Иди к себе, Матвей, — Артур даже не обернулся к сыну. — И Игорька не выпускай. Это взрослый разговор.

— Но мама плачет, — Матвей не уходил.

— Я сказал — иди к себе! — Артур повысил голос, и Матвей исчез за дверью детской.

— Зачем ты на детей кричишь? — Кира всхлипнула. — Они не виноваты.

— Дети не виноваты, — согласился Артур. — Дети останутся со мной. А ты сейчас соберёшь свои вещи — все, какие есть, — и уйдёшь. Уйдёшь туда, откуда пришла. Хоть к матери, хоть к подружке, хоть к этому своему Алексею, мне плевать. Но здесь ты больше не живёшь. И не приезжаешь. Увидеться с детьми сможешь по выходным, я не зверь, я не буду их прятать. Но всё остальное — кончено. Точка.

Кира посмотрела на Ларису Петровну, ища поддержки, но свекровь отвела глаза. Всё, что она могла сделать, она уже сделала — промолчала тогда, на кухне, когда Кира умоляла её не говорить Артуру. Но сейчас, когда правда выплыла наружу другим путём, Лариса Петровна не собиралась вступаться за невестку. Она просто стояла и смотрела, как её сын выбрасывает жену из дома, и, возможно, думала о том, что рано или поздно так и должно было случиться.

— Я люблю тебя, — прошептала Кира, глядя Артуру прямо в глаза.

— Ты опоздала со своей любовью, — ответил он и отвернулся.

Кира собрала вещи за полчаса. Те же вещи, которые она распаковывала чуть больше недели назад, которые развешивала в шкафу, которые стирала и гладила. Теперь она снова утрамбовывала их в чемодан, и каждое движение отдавалось в груди тупой болью. Дети тихо сидели в своей комнате, и она не зашла к ним попрощаться — боялась, что не сможет уйти. Она просто открыла дверь в детскую, посмотрела на Матвея и Игорька, которые притихли на кровати, и прошептала: «Я вас люблю. Мама скоро с вами увидится». Матвей кивнул, а Игорек заплакал, и это было последнее, что Кира услышала, прежде чем выйти за порог.

Артур закрыл за ней дверь сам. Без слов, без скандала, без прощания. Просто закрыл дверь и повернул замок. Кира спустилась по лестнице, вышла на улицу, и ноябрьский ветер сразу пробрался под пальто. Она стояла у подъезда с чемоданом и не знала, куда идти. К матери? Нет, не сейчас. К Лере? Стыдно, невозможно стыдно второй раз за месяц навязываться. В гостиницу? Дорого, да и денег почти не осталось.

Она всё ещё стояла так, растерянная, когда сверху раздался какой-то шум, а потом грохот. Кира подняла голову, но ничего не увидела — только закрытые окна. Это Артур поднялся на пятый этаж, позвонил в шестьдесят вторую квартиру и, когда Алексей открыл дверь, без единого слова врезал ему кулаком в челюсть. Алексей, не ожидавший нападения, отлетел в коридор, опрокинув вешалку с куртками. Артур вошёл следом, поднял его за грудки и приложил спиной о стену так, что штукатурка посыпалась.

— Ты, мразь, — сказал он негромко, но с такой концентрированной ненавистью, что Алексей, здоровый мужик, который наверняка мог бы дать сдачи, почему-то даже не попытался. — Ты знал, что она замужем. Знал, что у неё дети. Знал, что у неё муж есть. И всё равно затащил её в свою постель, пока твоя жена была в отъезде. Ты хоть понимаешь, что ты сволочь?

— Она сама пришла, — прохрипел Алексей, пытаясь освободиться. — Я её не заставлял. Она была пьяная, но не в отключке же. Сама разделась, сама легла. Какие ко мне претензии?

— Претензии такие, что ты подонок, — Артур размахнулся и ударил ещё раз, теперь в нос. Кровь брызнула на рубашку, на стену, на пол. — И если я ещё раз тебя увижу рядом с моей женой, бывшей женой, кем бы она мне ни была, я тебя урою. Понял? Урою, и мне плевать, что потом будет.

Он отпустил Алексея, и тот сполз по стене на пол, хватаясь за разбитое лицо. Артур вышел из квартиры, не закрыв за собой дверь, спустился на свой этаж и вошёл домой. Костяшки на правой руке были сбиты и кровили, но он этого даже не замечал.

— Всё, мам, — сказал он Ларисе Петровне, которая всё так же стояла в коридоре, словно и не двигалась с места. — Развод, раздел имущества, определение порядка общения с детьми. Жить с этой женщиной я больше не буду. Никогда.

Лариса Петровна ничего не ответила. Она прошла на кухню, достала из аптечки перекись и бинт и принялась обрабатывать сыну разбитые костяшки. Артур сидел на табуретке, вытянув руку, и смотрел в стену невидящим взглядом.

Через два дня он подал на развод.

Прошёл год.

Кира снимала студию на окраине Москвы, в панельной девятиэтажке, до которой от метро надо было ехать на автобусе, а потом ещё пилить пешком через гаражи и пустырь. Студия была крошечная — двенадцать квадратных метров вместе с санузлом, — но зато отдельная, с маленькой кухонькой в углу, с душевой кабиной, в которой можно было мыться, только прижав локти к бокам, и с диваном, который на ночь раскладывался в кровать. Окно выходило во двор-колодец, и солнце сюда заглядывало только летом и только на пару часов утром, но Киру это не волновало. Она приходила сюда только ночевать.

Она работала теперь на двух работах. Днём — офис-менеджером в небольшой строительной фирме, где платили копейки, но зато давали соцпакет и оплачиваемый больничный. Вечерами и по выходным — оператором колл-центра интернет-магазина, принимала заказы на доставку кормов для животных и отвечала на вопросы типа «а почему мой кот не ест этот паштет, вы что, яд мне прислали?». Денег хватало на аренду, на еду и на то, чтобы иногда покупать детям подарки — конструкторы, книжки, сладости. Остальное уходило на проезд и на адвоката, который вёл её бракоразводный процесс.

С детьми она виделась по выходным. Артур не препятствовал, как и обещал, но и не помогал. Встречи проходили по одному и тому же сценарию: Кира приезжала к дому в субботу в десять утра, забирала Матвея и Игорька и вела их либо в парк, либо в кино, либо в недорогое кафе, где они ели мороженое и пиццу. Дети спрашивали, когда мама вернётся домой, и Кира каждый раз придумывала какие-то уклончивые ответы, от которых тошно было ей самой. Матвей, кажется, уже всё понимал — он был слишком взрослым для своих девяти лет и смотрел на мать с какой-то печальной серьёзностью. Игорек ещё нет, он просто радовался встречам и не замечал, что родители больше не живут вместе.

Артур при встречах с Кирой морщился. Буквально морщился, как от зубной боли, и отводил взгляд. Он передавал ей детей на лестничной площадке, сухо здоровался и тут же уходил обратно в квартиру, не оставляя Кире ни единого шанса заговорить, спросить что-то, просто посмотреть ему в глаза. Однажды она попыталась поговорить — сказала: «Артур, может, посидим где-нибудь, обсудим спокойно?». Он посмотрел на неё так, что она пожалела о своих словах, и ответил: «Обсуждать нечего. Ты своё уже обсудила в чужой постели». И закрыл дверь.

Лариса Петровна так и не вернулась на дачу. После смерти мужа она осталась в квартире сына, взяла на себя всё хозяйство и заботу о внуках. Артур пропадал на работе, приезжал поздно, уставший, и мать кормила его ужином, проверяла у Матвея уроки, укладывала Игорька спать и вообще делала всё то, что раньше делала Кира. Иногда Кира, забирая детей, видела её в дверях квартиры — постаревшую, осунувшуюся, но по-прежнему прямую, с той же командирской выправкой, — и каждый раз ловила на себе её взгляд. В этом взгляде не было ни ненависти, ни презрения. Была только усталость и, наверное, жалость. Но именно жалость была Кире невыносима.

Развод прошёл буднично и быстро. Кира не претендовала на имущество — она знала, что квартира действительно принадлежит родителям Артура, вернее, теперь уже только Ларисе Петровне, и что делить им, в общем-то, нечего. Детей суд оставил с отцом — у Артура была жилплощадь, стабильный доход и бабушка, готовая сидеть с внуками хоть круглосуточно. У Киры не было ничего — ни квартиры, ни денег, ни перспектив. Она могла бы бороться, нанять адвоката получше, попытаться доказать, что мать важнее бабушки, — но у неё не было на это ни сил, ни средств, ни, если честно, морального права. Она сама во всём виновата, и она это знала лучше всех.

Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что Кира не могла простить себя сама. Каждую ночь, лёжа на своём раскладном диване и глядя в тёмный потолок, она прокручивала в голове тот вечер, ту кухню, то вино, ту постель — и не могла понять, как она вообще могла так поступить. Как она, взрослая женщина, мать двоих детей, позволила себе такое? Как она не остановилась? Как она не сказала «нет»? И ответа не было — был только стыд, густой и липкий, который никуда не уходил, который пропитал собой все её мысли, все её поступки, всю её нынешнюю жизнь.

Она ходила к психологу пару раз — бесплатному, при женской консультации, — но та только разводила руками и говорила что-то про «принятие себя» и «право на ошибку». Кира слушала, кивала, а про себя думала: «Какое, к чёрту, принятие? Какое право на ошибку? Я разрушила свою семью, я потеряла детей, я потеряла мужа, и всё из-за того, что мне захотелось почувствовать себя желанной? Из-за того, что я обиделась на Артура и решила ему отомстить? Из-за того, что выпила лишнего и потеряла контроль?».

Она пробовала молиться — мать когда-то водила её в церковь в детстве, и смутные воспоминания об этом остались. Но в церкви ей становилось только хуже: она стояла перед иконами и чувствовала себя такой грязной, такой недостойной, что хотелось просто провалиться сквозь каменный пол. Бог, наверное, тоже от неё отвернулся, думала Кира, и имел на это полное право.

Единственное, что держало её на плаву, — это дети. Мысль о том, что Матвей и Игорек растут, что им нужна мать, пусть даже такая — воскресная, выходная, живущая в крошечной студии на отшибе, — эта мысль заставляла её вставать по утрам, идти на работу, зарабатывать деньги и вообще продолжать жить. Она надеялась, что когда-нибудь, через год, через два, через пять лет, Артур остынет. Может быть, встретит другую женщину — и тогда его ненависть к Кире сменится равнодушием. Может быть, дети вырастут и начнут задавать вопросы, на которые ему придётся отвечать. Может быть, он поймёт, что она не чудовище, а просто глупая, запутавшаяся баба, которая совершила чудовищную ошибку. И тогда, может быть, он простит её.

Но пока что прощения не было. И Кира не знала, будет ли оно когда-нибудь вообще.

Однажды, в конце ноября — ровно через год после того, как всё началось, — она стояла на той же детской площадке, где когда-то стояла под дождём и смотрела на окна своей квартиры. Теперь она приехала забирать детей на прогулку. Снег только выпал, первый в этом году, и лежал на скамейках тонким пушистым слоем. Кира стояла и ждала, когда Артур выведет мальчиков, и думала о том, как странно устроена жизнь. Год назад она смотрела на эти окна с надеждой вернуться. Теперь она смотрела на них с надеждой, что её простят. Надежда оставалась, просто сменила адрес.

Дверь подъезда открылась, и вышли дети — Матвей в синей куртке, Игорек в красной, с лопаткой в руке, потому что снег, надо срочно копать. Артур стоял в дверях и смотрел, как они бегут к матери. Кира подняла на него глаза и попыталась улыбнуться — жалкой, извиняющейся улыбкой, за которую сама себя ненавидела.

Артур не улыбнулся в ответ. Но и не поморщился, как обычно. Он просто посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, как будто видел впервые за этот год, — и закрыл дверь. Не хлопнул, не грохнул, не демонстративно. Просто закрыл. И Кире показалось — может быть, просто показалось, — что в этом жесте было что-то новое. Не прощение, нет. Но, возможно, начало пути к нему.

Она взяла детей за руки и повела их в парк — лепить снеговика и есть сладкую вату. А за её спиной, в окне четвёртого этажа, колыхнулась занавеска — это Лариса Петровна смотрела им вслед и думала о чём-то своём, о чём-то, что знают только пожилые женщины, пережившие мужей, вырастившие сыновей и научившиеся прощать даже то, что прощать, казалось бы, нельзя.

КОНЕЦ.