1942 год.
Бой шел давно, несколько часов кряду. Приказано держаться за каждую пять земли, не отступать. За спинами населенный пункт и, когда солдаты проходили через него, старая бабка крестила их своей сухонькой сморщенной ладошкой, а жители выбегали из домов просили, умоляли не допустить до них фашистов. Солдаты старались, очень старались. Окопались и отбивали одну атаку за другой.

Боря воевал давно, считай, что с начала войны. Успел повидать всякого, успел увидеть гибель многих товарищей. Сидя в окопе, он готов был стрелять до последнего патрона, готов был сойтись в рукопашной с фрицами. Но что толку, если понимаешь, что противник вновь превосходит по численности, и по вооружению. Они артиллерией лупят, а наши вновь снаряды не успели подвезти.

Винтовка будто приросла к руке Бори. Мокрые от пота пряди волос лезли в глаза. Как-то не кстати пришла в голову мысль, что нужно побриться налысо. В начале войны Боря этого делать не хотел. Думал, скоро домой возвращаться и не хотел быть лысым женихом на свадьбе.
Спустя почти год понял, что не всё так просто. Отбросят они фашистов, отбросят любой ценой, в это парень продолжал свято верить. Но понимал уже, что легко не будет. И быстро, как чаял вначале, война не закончится.

— Прут проклятые, прут, в атаку пошли. Отступать надо, — сквозь грохот артиллерии и шум выстрелов услышал Борис.

Продолжая смотреть в прицел, даже не покосился, чтобы узнать, кто говорит. Конечно же, Петрович, вечный паникер. Уж очень хочется Петровичу живым вернуться. У него дома внучка родилась, которую он увидеть не успел.
Петрович по окопу почти на карачках пробирается и внушает упаднический настрой.

— Отставить думать об отступлении. Сейчас атака развернется, — голос радостный, это ротный кричит.

Непонятно, с чего у него такие сведения, с чего это атака развернется, если уже видно перекошенные лица фашистов, если блестят на солнце их каски?

Боре как раз понадобилось винтовку перезарядить и очень хотелось ему спросить ротного. Только не успел. В шуме боя появились новые звуки. Это уже не артиллерия бьёт, это танки.

— Ребятушки, наши танки! — кричит ротный. — Подмога поспела, мы фашистов в кольцо взяли. Сейчас они тикать начнут. А тикать-то некуда. Спереди мы, сзади танки.

Перезарядив винтовку, Боря, продолжил стрелять. Да только прав оказался ротный, стрелять-то не в кого. Серая фашистская масса начала рассеиваться. Немцы заметались, услышав за своими спинами грохот танковых орудий.

Это действительно стало переломным моментом боя. Меньше чем через полчаса фашисты побежали к лесу. Кольцо еще не сомкнулось, и узкая полоска леса, мыском выступающая на поле боя, стала единственным местом, где можно было укрыться и избежать гибели или плена. Фрицы драпали сломя голову. Человек пятнадцать бежало к лесополосе.

— Отсекаем их, не дадим скрыться! — крикнул Боря и первый выбрался из окопа. С винтовкой наперевес, крупными скачками рванул к деревьям. Бежал не глядя, но зная, что боевые товарищи бегут за ним.

Фашисты увидели, поняли, что не успеют, но продолжали бежать. Кто-то уже отбросил в сторону оружие, поднял кверху руки, чтобы не пальнули, но все равно бежал. Боря начал стрелять на ходу, не имея возможности прицелиться. Стрелял, чтобы остановить. Немцы застыли, когда двое из них упали, сраженные шальными выстрелами. Застыли все возле леса. Тянут кверху руки, что-то кричат на ломаном русском «Сдамсь! Сдамся!»

— А, черти! Знаете это русское слово! Правильно, его вам первым делом надо было выучить! — запыхавшийся Петрович, бежавший сразу за Борей, согнулся в три погибели, пытается отдышаться.
Он так и стоял, не разгибаясь, пока Боря с товарищами разоружали пленных, и именно ему в самом начале показалось, как серая тень шустрой ящеркой уползла в кусты.

«Показалось» — подумал Петрович, — «А если не показалось, шут с ним. Видать, раненый все равно подохнет. Да и бежать больше силы нет, тем более по кустам, по лесу».

Если бы Борис был более внимателен, он бы тоже понял, что не хватает одного немца. Когда стрелял, упало двое, а на земле убитым лежит только один.
Но Боре было не до этого. Они с товарищами радовались, пусть маленькой, но победе.

Через какое-то время полностью стихли выстрелы. Наступила тишина, благодать. Танковая дивизия продвинулась дальше, а роте Бориса разрешено сделать привал.
Боря упал в траву, раскинул в стороны руки. А в небе мечутся ласточки, что прятались во время боя. Будто и нет войны.

Солдаты выбрались из окопов. Кто-то неумело пытается перевязать раненых, кто-то просто сидит, наслаждаясь тишиной, приходя в себя после очередного тяжелого боя. Возле Бориса кто-то грузно плюхнулся на траву. Петрович, конечно, кто же еще? Возрастной солдат часто говорит, что Боря ему зятя напоминает. Опекает его, можно сказать, по-свойски.

— Ротный сказал, сейчас из поселка подвода с едой придет и медицинская подвода. Что-то они не торопятся. А раненых-то забирать надо. Несколько тяжелых могут не дождаться.

— Уж, наверное, делают что могут, — не открывая глаз, сказал Боря.

Он слышал, как вокруг них собираются другие солдаты. Рассаживаются кучкой, травят анекдоты, обсуждают прошедший бой. Погибших много, а могло быть еще больше, если бы танки не взяли фрицев в кольцо. Но на этот раз все хорошо.И посёлок отстояли, и немцев разбили.

— За пленными-то машину в первую очередь прислали, — всё бурчит Петрович. — Лучше бы накормить нас так поторопились, да раненых забрать,

Петрович постоянно всем недоволен, но сейчас Боря не хотел слушать его ворчливый голос. Парень лежал на поле и хотел окунуться в мирную жизнь, вернуться хоть на несколько минут туда, где нет войны, где они с Люсей вот так же лежали на поле, касаясь друг друга руками. Вот бы сейчас протянуть руку и нащупать узенькую ладошку Лисёнка, почувствовать её прикосновение.

Боря писал Люсе часто, практически каждый день. В кармане гимнастёрки у него всегда лежало недописанное письмо. В свободную минутку дополнял его и вновь прятал. Отправлял с каждой почтовой подводой и начинал писать новое. А каким счастьем было получать письма от неё. Борис старался не писать о боях, не писать о погибших. Он писал о своих чувствах, о том, как скучает, о том, как увидел ящерку, гревшуюся на камне, о деревенской жительнице, принесшей крынку молока и ароматный каравай хлеба к солдатским окопам за несколько километров от деревни. Вот о чем писал Борис, не желая описывать потери и кровопролитные бои.
Люся отвечала тем же. Ее письма были пронзительными, наполненными чувством острой тоски и любовью. Но почему-то, так же, как и Боря, Люся не писала о своих делах, о работе в больнице, о родителях. И это было странно, если не сказать, подозрительно.

Как-то Борис в своем письме спросил, отбросила ли Люся мысли пойти на фронт, а Люся не ответила. Да и вообще, давненько от нее письма не приходили. Но сейчас в почти мирной тишине, на зеленой траве, под ласточками в небе Боря не хотел об этом думать, не хотел тревожиться. Он просто вспоминал Люсино лицо, мысленно пересчитывал веснушки у неё под глазами и бессмысленно улыбался с закрытыми глазами.

— Ишь, лыбится он. Что, запах учуял? Едут, едут родимые. Вон кашевар поварёшкой машет. Вставай, Борька, кормить нас сейчас будут. Доставай свой котелок из сидора.

— Ну нету покоя, — резко сел Борис.

Открыл глаза, готовясь к слепящему солнцу, но солнце медленно начинало клониться к закату. Самое любимое время Бори. Солнце еще видно, но оно уже не слепит, и воздух в это время будто чище становится, свежее.

Борис рассеянно посмотрел на две подводы, едущие вдоль леса по желтой колее проселочной дороги. С первой подводой все понятно, на ней фляги с кашей и поддоны с хлебом. Солдаты уже бегут к ней с котелками в руках. А вот вторая санитарная. Медсестрички в косынках с красным крестом совсем молоденькие. Спереди, рядом с возницей сидит ярко-рыжая. Блеск ее волос не скрыть косынкой, они выбиваются пышной копной на висках, струятся по спине.

Подвода еще далековато, чтобы разглядеть, но Борис уже вскочил на ноги, уже напрягся, насторожился, как охотничий пес, широко раздувая ноздри.

Это не может быть Люся. Не может быть! Похожа, просто похожа. Глаза еще не разглядели, но сердце-то уже видело, сердце узнало.
Рыжеволосая медсестричка вытягивала тонкую шейку, вертела головой по сторонам. Ее голова повернула в сторону застывшего на поле Бориса, и девушка выпрямилась, как струнка. Но лишь на секунду. В следующую секунду она уже прыгала с катящейся еще подводы, и бежала. Бежала, раскинув в сторону руки.

И Борю будто сорвало с места. Он рванул через высокую траву, путаясь ногами, бежал навстречу своему Лисенку. Они встретились, нет, столкнулись, и Люся упала на грудь Бори. Крепко обхватила шею и, запрокинув голову, начала целовать, как сумасшедшая. Куда придется, в шею, в подбородок, щеки. А потом, наконец, прильнула к губам.
Никогда раньше Люся так его не целовала. Стеснительная и обычно смущавшаяся прилюдно выражать чувства, сейчас она целовала страстно, можно сказать, бесстыдно. Забыв про людей вокруг, забыв про все, чувствуя только его.

— Родненький мой, я нашла тебя, нашла! — шептала она, отрываясь от поцелуев, — меня никак не хотели направлять в твою часть, но я добивалась. Я же говорила, я всегда рядом. Я пойду за тобой, уберегу тебя от пуль. Ты мой, ты только мой!

У Бори кружилась голова. Как будто его сон ожил. На секунду подумал он, что всё-таки уснул на поле и снится ему Лисёнок. Но нет, это не может быть сном! Вот же она, родная, тёплая, с солёными от слёз губами.

И застыли солдаты, что спешили к подводе за кашей. Застыли с котелками и ложками в руках, жадно глядя на слившуюся в одно пару. Кто-то смотрел с завистью, у кого-то блеснула скупаясь слеза. Даже ворчливый Петрович сделал вид, что у него зачесались глаза.

Все разговоры смолкли, в полной тишине лишь фыркнула усталая лошадь, что привезла фляги с едой. И тут, в этой звенящий тишине раздался выстрел. Один единственный выстрел — чужой, враждебный.
Боря не понял, что за звук, не осознал. Он был слишком поглощен своим Лисенком. Но вдруг замерла девушка в его руках, распахнулись широко ее влажные глаза, застыли на лице парня. Только что губы шептали «люблю», но вот они сомкнулись, а взгляд зелёных глаз стал бессмысленным, пустым.
Люся начала медленно сползать по телу Бориса, а он держал её, прижимал к себе, чувствуя влагу на спине и уже понимая головой, понимая, что это кровь, что звук был выстрелом. Голова понимала, а сердце отказывалось верить.
Борис не давал Люсе упасть. Она сползала, он схватил ее на руки, прижал к себе и издал крик смертельно раненого зверя.

И сразу все ожило. Солдаты, что были ближе к лесу, побросали котелки, схватили винтовки. Побежал и Петрович. Побежал, кусая губы. Он уже понимал, кто стрелял, и чувствовал свою вину. Ведь видел же, как недобитый фриц, в лес уползает! Видел, но лень было преследовать.

Зачем этот фашист выстрелил? Ведь мог бы уйти. Что, позавидовал счастью русского солдата?

После рокового выстрела немец пытался убежать. Ранен он был в плечо и за это время успел замотать рану, порвав на себе майку.
Да, он мог бы уйти, вот только не знал куда. Так и сидел на окраине леса, наблюдая за отдыхающим врагом.
Попытался убежать после выстрела, но куда там, когда преследуют так яростно, с такой ненавистью.

Фашист понял, что ему не уйти и поднял руки вверх, громко крича по-немецки о том, что он сдаётся. Преследующие его русские солдаты не понимали по-немецки, но это и не нужно было. Достаточно увидеть испуганное выражение лица, трясущиеся над головой руки. Можно было не стрелять, немец сдавался в плен.
Первым выстрелил Петрович. Сейчас он бежал почти не задыхаясь, его гнало вперед чувство собственной вины. Оно, и жгучая ненависть, заставили сделать первый выстрел. А потом раздался залп. Выстрелили все, кто бежал за фашистом. Немца практически изрешетили.
Когда утихли выстрелы и рассеялся легкий дымок, кто-то очень тихо произнес:

— Он, вроде, сдавался.

— А мы не понимаем по-собачьи, — прорычал Петрович и, приблизившись, смачно плюнул на изрешеченное тело фашиста.