Автоматные очереди прошили каждый куст на дне оврага. Немцам то ли лень было спускаться, то ли слишком крут показался им лесной овраг. Стоя наверху, они прострочили очередями каждое местечко, где можно было затаиться, и прошли дальше.

— Ушли, дядь Борь, ушли, — испуганным шепотом произнес Миша.

— Тихо, — простонал Борис. — Я, кажется, попал в одного. Нас будут еще искать. Они так просто не успокоятся.

Молодой мужчина говорил, одновременно приподнимая гимнастерку. Со спины ткань вошла в рану, и, выдирая ее Боря крепко сжал зубы, чтобы не вскрикнуть от боли.

— Похоже, опять навылет. Везет мне.

Скорчившись в три погибели, Борис попытался улыбнуться Мише. Улыбки не вышло. Вышел кривой оскал.

— Кровь остановить надо. Миша, у меня в сидоре есть бинты. Наша добрая медсестра дала. Ты не сможешь…

Мальчик понял все с полуслова. Аккуратно стащил мешок со спины солдата. Боря умудрился ничего не растерять, в отличие него. Свой узел с харчами Миша уронил еще на дороге, когда немцы начали в них палить. А у Бориса мешок всегда с собой, на спине. Он и винтовку из руки не выпустил, даже когда полз под корень дуба.

Не просто было обмотать новое ранение, продолжая прятаться в тесном углублении под деревом. Миша, как мог, помогал. И все равно Борис потратил на это последние силы. Убедиться, остановилось ли кровотечение, не успел, потерял сознание.
В себя пришел уже в темноте. Испугался сначала, не сразу вспомнив, где находится и что за мрак. Потом вспомнил и снова испугался, потому что Миши рядом не было.
Тут же услышал тихие крадущиеся шаги, треск веточек под ногами. Глаза уже привыкли к темноте, и Борис увидел мальчика. Тот, не заметив, что солдат пришел в себя, присел рядом с корнем дуба, не прячась больше.

— Эй, долго я тут валялся? — шепотом спросил Боря.

— Долго, дядька, — оживился мальчик, блеснув белками глаз в темноте. — Я не стал тебя толкать. Подумал, спишь. Ты так шумно дышал, а фрицы бродили вокруг. В овраг так и не спустились, но еще два раза мимо проходили. Сейчас уехали, я к дороге ходил, проверял.

— Зачем ты это сделал? — вскрикнул мужчина. — А вдруг они засаду оставили? Да и вообще, страшно же ночью по лесу ходить.

— Не страшнее, чем фрицы, — буркнул мальчик. — Я мешок свой подобрать хотел, есть очень хочется. Но его там нет. Вот гады проклятые, на харчи мои позарились!

— Да, гады. Еще какие! — выбрался Борис из-под корня дуба.

Выбрался ползком, попытался встать и боль пронзила все тело. Непонятно было, от чего болит, от ранения, либо от того, что тело затекло в неудобном положении. Просто очень больно и на ноги встать не получалось. С третьей или четвёртой попытки Боря поднялся и тут же его повело. Упал бы, если не мальчик. Миша какое-то время жил в госпитале, помогал раненым. Он сразу сориентировался, шагнул к солдату, обхватил за пояс, давая возможность опереться на себя.

— Что делать будем, Миша? Выбираться надо отсюда, — облизнул пересохшие с земляным вкусом губы Боря. Нойкино твоё, скорее всего, под немцами. Они у нас за спиной появились, значит, территория уже оккупирована. Мы и сами не поняли, как перешли. Повезло просто.

— И что теперь, что?!! — Миша затрясся, поддерживая солдата. Случайно коснулся раны на боку отчего Борис застонал. — Я не уйду. Ты, дядька, уходи, а я буду к деревне пробираться. Мне к маме надо.

— Вот ты упрямый! Ладно, давай попробуем добраться до твоей деревни. Пойдем по краю леса. Хотя «пойдём» — это сильно сказано, — криво усмехнулся Боря, едва стоящий на ногах.

Даже из оврага выбраться для него было нелёгким делом. Выбирался на карачках, а Миша, шедший впереди всё время тянул за плечи, подавал руку.

Идти по лесу непросто, тем более ночью, тем более раненому. Борис шатался, как сильно пьяный человек, постоянно натыкаясь на ветки, спотыкаясь об пеньки. Хруст стоял такой, будто огромный медведь пробирается.

«Если бы немцы оставили засаду, нас бы давно обнаружили», — мелькнула мысль в голове Бориса.

Впрочем, ему и думать тяжело. Одно понимал — если до Нойкина как-то доберётся, то потом точно всё, нужно будет где-то отлежаться. Силы на исходе, рана тянет и начинает кровить от движения.

Шли по кромке леса, чтобы не заблудиться. Шли с такой скоростью, что когда показалась деревня, небо посветлело, указывая на начало раннего летнего рассвета.

— Пошли, дядька, пошли, — заторопился Миша, увидев родные места.

— Не спеши, — хрипел Борис, — спешка при ловле блох хороша. Давай-ка сначала понаблюдаем, есть ли фрицы в деревне. Должны быть патрули. Ага, я уже вижу. Видишь, возле крайней изгороди?

— Ничего не вижу, темно же, — мотал головой мальчик.

— Вот и я человека не вижу, а огонек мелькает. Присмотрись, курит там кто-то. Деревня небольшая, но как минимум три патруля фашисты должны были поставить. Нельзя в Нойкино. Не сможем незаметно войти.

— Сможем дядька, сможем, — горячо шептал мальчик. — Давай ползком, вон до тех кустов. Там дальше мята растет высокая, густая. По ней можно к самой нашей избе подобраться. Я это точно знаю. Я там от мамки удирал, когда картоху садить не хотел. Она полдня искала, так и не нашла.

— Ух ты, какой уклонист от картохи! — пытался шутить Боря и понимал, что придется согласиться с планом мальчика.

Если проберутся к избе, то там, может быть, Мишина мама поможет. Спрячет солдата, даст время отлежаться. Чуял Боря, что не выбраться ему с оккупированной территории, покуда сил не наберется.

— Ну, ползком, значит, ползком. Будем пробовать. Показывай точно, где эти твои заросли мяты, и как к твоей избе пробраться. Если ползти, то прямо сейчас, пока совсем не рассвело.

От темного лесного массива отбегали согнувшись. На фоне леса их фигуры были еще незаметны. А дальше уж по траве. Миша полз юркой змейкой. Шустрый мальчик все поворачивал голову и поторапливал Бориса.

— Дядька, быстрее, ты сам говорил, пока не рассветет.

Легко сказать, быстрее! С ранением на животе каждое движение боль причиняет. Пока добрались до зарослей мяты, что указывал мальчик, с Бори семь потов сошло. Там уже стало проще, можно было передвигаться на карачках. Не обманул Миша, мята и в самом деле высока.

Деревня Нойкино раскинулась возле леса, буквой Г. Пока по мяте ползли, слева оставались избы. В деревне тишина, только с левой стороны раздавался равномерный скрип, похожий на скрип несмазанного колеса телеги. Борис не высовывался, ему так тяжело, что не до скрипов. Боялся одного — вновь и очень не вовремя потерять сознание.
А Миша, мальчик любопытный, разок он высунул свою лохматую макушку из зарослей мяты, второй. И вдруг, издав какой-то непонятный звук, похожий на стон раненого зверька, выпрямился. Встал, уставившись куда-то в сторону домов, в сторону скрипов.

— Ты чего, пригнись, заметят же! — просипел Борис.

Приподнялся лишь на секунду, он кинул взгляд на деревню и уронил мальчика на землю. Один взгляд лишь кинул и сразу понял на что так ошеломленно смотрел Миша, и что за скрип тревожил с виду мирную тишину деревни.

Между домами открытое пространство, вытоптанный пятачок с колодцем посередине. Как раз рядом с этим колодцем фашисты установили виселицу. На длинной перекладине прибитой к двум столбам висели, поскрипывая от лёгкого ветерка, три человеческих фигуры. Одна женщина и двое мужчин.

Миша вдруг забился под упавшим на него Борисом, словно в конвульсиях. Завыл.

— Да тихо ты, тихо, — прижал свою здоровенную ладонь к рту мальчика Боря, — Миша, возьми себя в руки, ты же мужчина, ты сам говорил. Это фашисты, они убивают людей.

Мальчика под руками Бориса не переставало трясти. Он пытался вырваться, пытался закричать, но Боря держал крепко. Ослабил руку только когда Миша чуть-чуть успокоился.

— Все я сейчас отпущу тебя. Только не кричи.

Миша больше не кричал. Он лежал застыв, глядя не мигающим взглядом в светлеющие небо. И страшно стало Борису, потому что глаза мальчика выглядели неживыми.

— Ну, что ты что ты, Мишань. Это война. Фашисты — звери…

— Это мамка моя, — Миша не сказал, он просто пошевелил губами.

Но Боря понял и похолодел.

— Миша, может, ты ошибся в темноте? Не она это, наверное, спутал ты.

— Это она, она! Ее юбка с заплаткой. Она заплату из моей старой рубашки вырезала.

— Ну, юбка… мало ли… юбка.

Борис пытался успокоить мальчика, но уже знал, что Миша не ошибся. Слишком велико было отчаяние ребёнка. Он точно всё разглядел.

А на улице начинало светать, светать с катастрофической скоростью. Скоро деревня проснётся. Боря услышал чьё-то покашливание и стук дверей.

«Уходить надо», — решил солдат.

Только как это сделаешь, когда Миша будто неживой? Застыл на земле, как тряпочка, и всё смотрит, смотрит в небо своими ярко-голубыми глазами. Да и у самого Бориса сил практически не осталось. А звуки человеческого присутствия становились всё ближе. Борис различил шаги, шорох травы. Приподнял голову и увидел старую бабку, вытянувшую шею и вглядывающуюся прямо в заросли мяты.

Бабка вся черна, как смерть. На голове черный платок, черная юбка и рубашка на ней мужская, тоже черная. Лицо морщинистое, взгляд смотрит с нехорошим прищуром.

— Это кто ж там шуршит-то, по закоркам? Мишка, ты, что ли? А кто с тобой?

Притаптывая мяту и таща за собой недовольно мекающую козу на верёвке, бабка приблизилась. Лицо у неё старое, а взгляд острый, всё примечающий. Скользнула она тёмными глазами по гимнастёрке Бориса, по винтовке. Остановила взгляд на засохших пятнах крови, поджала губы.

— Солдатик, что ли? — Не туда ты забрёл, милок. Немцы у нас, в Нойкино.

— Знаю, уже понял, — прошептал лежавший на земле, рядом с Мишей, Борис. — Схорони, старая, спрячь. Ранен я, не смогу идти.

Бабка быстро повертела головой, как сова на жердочке. Вытянула морщинистую шею, осматриваясь.

— Вон моя изба, — ткнула пальцем куда-то вправо. — Доползёте туда, заходите в сенник, а я пока с Манькой своей поброжу. Если увижу кого, отвлеку.

Бабка потянула за верёвку козу, громко начала разговаривать с животинкой.

— Что ж тебе не нравится, треклятая? Какой тебе травки подавай? Эх, дождёшься, Манька, пройдусь я хворостиной по твоему боку.

Бабка отвлекала, шумела, как могла.

— Миша, давай, ползём. Надо, — пытался растормошить мальчика Борис.

— Не пойду к бабке Полине, — не меняя выражение лица, не отрывая взгляда от неба, сказал Миша. — Злая она и с мамкой вечно собачилась.

— Собачилась, не собачилась, а сейчас эта бабушка Полина согласилась нас укрыть. Миша, соберись. Нам нужно добраться до сенника. У тебя ведь еще сестренки остались, ты помнишь? Кто о них позаботиться, если не ты.

Как только Борис сказал про сестренок, глаза Миши ожили. Он будто только сейчас о них вспомнил и резко перевернулся на живот.

— Ползем, дядька, я знаю, как к избе бабы Полины незаметно пробраться.