В половине пятого утра, едва только начало светать колонну военнопленных разбудили автоматной очереди. Впрочем, к тому времени Борис уже не спал. Его начало мутить где-то с час назад. Но гораздо хуже дела обстояли у Миши. Мальчика тошнило так, что казалось, он выплюнет внутренности. Нечем уже было, а все равно тошнило. Бледный и слабенький, как новорожденный котёнок, он лежал, вытянувшись на траве, и абсолютно обессилел от непрекращающихся спазмов. У Степана тоже лицо было зеленоватого оттенка. Он всё время повторял:

— Мы думали, что нам повезло, а повезло-то тем, кому похлёбки не хватило.

— Говорил же я, что она воняет, а вы ешь, ешь! — в перерывах между позывами бормотал Миша.

Плохо был не им одним. Многих рвало в колонне. Фашисты видели это, не могли не видеть. И все равно, в половине пятого заставили людей подняться на ноги и шагать, страдая от отравления.

Миша брел, спотыкаясь, не видя ничего перед собой. Сначала Боря просто придерживал мальчика, но наступил момент, когда он понял, что Миша идти не в состоянии.

— Давай-ка, ложись мне на спину и обхвати руками за шею, — присел Боря на корточки.

— Неее, тебе и самому плохо.

— Делай, что я говорю, — рассердился Борис. — Пока смогу, понесу.

— А потом я, — слабо отозвался Степан, все еще с зеленоватым лицом.

В этот день выстрелы раздавались намного чаще.

— Если так пойдет, скоро от нас половины не останется, — сказал Степан, спотыкнувшись об очередное тело убитого фашистами.

Он перешагнул, а следующий уже наступил. У людей не было сил поднимать ноги. Некоторые даже завидовали тем, кто остался лежать на земле. Им сейчас хорошо, они отмучились.

Неся Мишу на спине, Боря шёл, плотно сжав зубы. Глядел только под ноги, чтобы не упасть. Когда его повело, плечо подставил Степан.

— Ну все, моя очередь. Давай, Мишка, лезь ко мне на спину.

Иногда мальчик шел сам. Ротные позывы его уже не беспокоили и ближе к обеду Миша почувствовал себя чуть-чуть получше. Время определяли по солнцу. Сегодня оно не щадило измученных людей, жарило, как и положено в это время года. Ежеминутно вытирая пот с лица, Боря расстегнул на груди рубаху. Чужую рубаху, плотную, фланелевую. Ему неприятна была чужая одежда, тело будто отторгало ее.
Ночью Степан с Мишей буквально заставили его переодеться, а где-то там, позади, в поле остался лежать человек в форме рядового Красной Армии, в форме Бориса. Ночью Степан еще радовался, что немец выстрелил мужчине в голову.

— Хорошо, — шептал он довольно, — рубаха без дыр, не будет лишних вопросов.

Неприятно. Как все это было неприятно! Сняв гимнастерку, Боря будто утратил свое лицо, собственное я. Так он ощущал. Сделал это только ради Миши. Мальчик боялся остаться один и Борис волей-неволей почувствовал себя ответственным за оставшегося круглым сиротой, потерявшего всю свою семью ребенка. А Миша ребенок, ему всего семь. Но он очень стойкий мальчик. Столько перенес, но держится. Крепко сжав бледные губы, пытается идти.

— Не надо, я сам, сам. Мне лучше, — говорит мужчинам, предлагающим его понести.

Где-то спереди раздался женский вскрик. Непонятный вскрик, глухой, сдавленный. Он резко прекратился, будто кричавшей прикрыли рот ладонью. Через какое-то время вскрик повторился. Люди в колонне не понимали, переглядывались между собой. А женщина то замолкала, то вновь кричала.

— Роды начались, беременная рожает, — пронесся шепоток. — На ходу рожает, бедная.

— Как же это, как?!! — запричитала молодая еще, но уже с наполовину седыми, растрепанными волосами женщина, что шла слева от Бориса. — Как, на ходу? Ей ведь прилечь надо.

— Остановится, застрелят, — мрачно обронил Степан. — Им легче убить, чем колонну останавливать.

Люди шагали напряженно, забыв про свои недомогания, про усталость. Они прислушивались к тому, что творится впереди. Крики стали повторяться всё чаще. В последний раз женщина громко вскрикнула и затихла. Раздался совсем другой крик. Слабенький, еле слышный детский плач, похожий на мяуканье котенка.

— Разродилась сердешная, — вздохнула шедшая слева от Бориса женщина.

Ребенок плакал недолго. Спереди послышалась непонятная возня. Громкий крик на немецком, а потом вой. Сначала люди подумали, что воет животное. Столь отчаянно и столь пронзительно, что кровь в жилах стыла. Животным в толпе пленных неоткуда взяться, выла всё та же женщина, что только что, судя по всему, родила.

Борис шёл, глядя под ноги и не заметил, как наткнулся на чью-то спину. Худой невысокий мужчина в тёмной пиджаке с острыми торчавшими плечами стоял, не двигаясь. Люди обтекали его со всех сторон, только не смотревший вперёд Борис наткнулся. Мужчина повернул кудрявую голову. На Бориса уставились два потрясённых тёмных глаза над крючковатым носом.

— Это что же делается, что?!! Как, как такое возможно? Они же не люди!

— Дядька, ты иди, иди! — потянул Миша кудрявого за рукав пиджака. — А то стрелять будут!

— Да лучше бы стреляли, лучше бы он выстрелил, — мотал крючковатым носом мужчина в пиджаке, — чем так…

— Да что там случилось-то? — не выдержал Степан. — Что произошло, чего ты там увидел?

Кудрявый пошел, вклинившись между Степаном и Борисом, приноравливаясь к их шагу.

— Лучше бы не видел, лучше бы не видел! Бедняжка рожала прямо на ходу. Мы ей помогали, как могли. Она разродилась, смогла. Я рубаху уже расстегивал, хотел ребенка укутать, — кудрявый показал на полностью расстегнутую рубашку под пиджаком. — Я не успел. Немец подлетел, выхватил ребенка прямо из рук матери, подкинул в воздух и сапогом… как футбольный мяч… в канаву. Я не могу, не могу.

Мужчина схватился за темные волосы, впился в них пальцами, словно собираясь выдрать.

— Перед глазами стоит…. Он младенца сапогом, в канаву. Ребенок еще плакал, тогда другой спустил овчарку. Собака…

— Все, ни слова больше, — громко, сказал Борис. Пожалуй, слишком громко. — Замолчи! Если ты не заметил, с нами тоже ребёнок.

Миша шёл бледный, широко распахнув свои голубые глаза, уцепившись за рубаху Бори и слушая, что рассказывал худой мужчина в пиджаке, с ужасом на лице.

— Да-да, конечно, конечно, — часто замотал головой мужчина в пиджаке, мельков посмотрев на Мишу. — Просто это так страшно. Сколько буду жить, никогда не забуду эту картину! Сколько буду жить…. А бедная мать, она же так выла, так выла. Хотела броситься за своим ребенком, туда, в канаву. Но ей не дали. Удержали на месте, заставили идти дальше. А я вот думаю, может, и не стоило? Как же ей жить теперь?

— Так все мы живем, — отчеканил Борис. — Ты, что ли, у Христа за пазухой был? У нас у всех своя история, всем сложно.

В этот момент Борис вспомнил свою Люсю, вспомнил взгляд ее застывших, зеленых глаз, вспомнил теплую кровь, сочившуюся между его пальцами, и как сползла она с его объятий. Миша вспомнил маму, сестрёнок, погибшего на фронте отца.

— У всех своя история, — повторил Борис.

Дальше шли молча. Кудрявый худой мужчина не отставал. Он словно приклеился к Боре и Степану, чувствуя незримую силу в крепких, молодых мужчинах. Когда немного отошел от шока, сказал, что его зовут Абрам. Он работал портным, и вообще непонятно, за что его взяли. Что он кому плохого сделал?

— Вот вы-то, ребята, наверное солдаты. По вам сразу видно.

— Никакие мы не солдаты, — буркнул Степан. — Ты давай, язык-то не распускай.

К вечеру колонна подошла к железнодорожной ветке. Пленных остановили и повторилась процедура кормления. Вновь приехали грузовики, но на этот раз обошлось без рыбной похлёбки. Выдали по одной вареной картошке «в мундире», куску хлеба и полкружки воды. На этот раз даже вкусно. Только мало, очень мало. Боря пытался отдать свою картошку Мише, но мальчик категорично не взял.

— Ты большой, тебе больше надо. Сам ешь.

Боря заглотил картошку и вытянулся на глиняной насыпи. Колонну заставили расположиться вдоль рельсов. Ноги гудели и «рубило» так, что мужчина еще не успел прикрыть глаза, а уже видел кошмарный сон, в котором фашист играет в футбол младенцем и при этом издает странные звуки, похожие на шум надвигающейся махины, огромной железной махины. Многие пленные, съев свою картошку с хлебом, засыпали от усталости, многие успели «вырубиться» и не видели, как по рейсам подкатился товарный состав. Немцам пришлось будить людей выстрелами в воздух, чтобы загнать их в деревянные вагоны.

Борис был так резко вырван из своего сна, что путался, не мог понять, явь это, или сон продолжается. А Степан радовался.

— Ну, хоть так, хоть пешком больше ходить не будем. Теперь повезут.

Абрам тоже рядышком.

— Мужики, я с вами, с вами. В один вагон. Не теряйтесь, ладно!

Степан радовался ровно до тех пор, пока они не попали в вагон, и в нос не ударил резкий запах. Даже не запах, вонь!

— Это что? Чем это воняет? — зажал пальцами маленький носишко Миша.

— Скотиной воняет, — ответил Борис. — Это вагоны для перевозки скота.

— А мы для них и есть скот, — заметил Абрам. — Хотя нет, к скоту лучше относятся. За ним ухаживают, лучше кормят.

Людей набили в вагон «под завязку». Лечь возможности не было. Только сидя, опираясь друг на друга, можно было попытаться спать. Борис со Степаном заняли место в углу, на клочке вонючего сена. Облокотились на стенку вагона. Мишу посадили между собой. Ну и Абрам, конечно, куда же без него.

Когда немцы задвинули широкую дверь вагона, дышать стало невозможно. У кого-то начались рвотные позывы. Людей снова тошнило. В вагоне темно, душно, нечем дышать, от вони режет глаза. Борис почувствовал, как у прижавшегося к нему Миши вновь начинаются тошнотворные спазмы.

— Расслабься, — сказал он мальчику. — Расслабься, не думая о запахе. Закрой глаза и пытайся спать. Понимаю, непросто, но надо попытаться.

Состав дернулся, поехал, но свежее в вагоне не стало. В щели между досками задувало чуть-чуть свежего воздуха. Такая щель была как раз рядом с Мишей. Мальчик прижал к ней лицо, пытался дышать воздухом с улицы.
Постепенно в вагоне все затихло. Слишком уставшие были люди. Невзирая на вонь, на неудобное положение, они спали.
Спали до тех пор, пока молодой женский голос громко не закричал:

— Ты где, маленький мой, где ты?

Голос пронзительный, отчаянный.

— Ребёнок! Кто видел моего ребёнка? Он же только что был тут! Я держала его!

На сене, рядом с Борисом, заворочался Абрам. Сказал шёпотом:

— Это она, несчастная роженица! Свихнулась, бедняжка. Неудивительно.

Женщина плакала, просила вернуть ей ребенка. А потом вдруг вскрикнула:

— Ах, вот ты где, маленький мой. Ты, наверное, голодный!

После этого женщина запела колыбельную. Борис видел ее очертание в темноте. Женщина стояла в центре вагона и, сложив руки перед собой, укачивала несуществующего ребёнка, пела ему колыбельную.

Людям в вагоне стало жутко. Тоска, и так снедавшая их сердца, навалилась ещё тяжелее, сжала грудь железным обручем.