— Выходить по одному. Выйти из барака!

Барак осветился мощным фонарем. Полуживые люди сползают с набитых опилками матрасов, кишащих насекомыми. Узники концлагеря знают — комендант опять напился и решил провести свои учебно-воспитательные мероприятия. Так он это называл.

Начальник лагеря, оберштурмбаннфюрер СС Рудольф Кауфман, часто устраивал такие ночные мероприятия. Ему это казалось забавным. Заключенные, спавшие вповалку, прижимаясь друг к другу, чтобы хоть как-то согреться, вышли на улицу, трясясь от холода.
На улице валил снег. Он прикрывал уродливую действительность концлагеря и создавал иллюзию девственной чистоты. Белая, не истоптанная еще площадь была даже красива.
Но заключенные не в том состоянии, чтобы любоваться красотой. Для них снег — это холод, это лишняя боль. Совсем скоро Новый. Может, поэтому комендант все чаще оставался на ночь в концлагере и напивался в здании администрации. И всегда это заканчивалось одним и тем же — издевательствами над заключенными.

Больше всех доставалось пятнадцатому блоку, в котором содержались Борис и Степан. Блок был ближе всего к зданию администрации, а коменданту не хотелось далеко ходить. Заключенные уже привыкли к ночным пробуждениям и знали, что последует за выходом из барака.

Как бы не был пьян комендант, он опасался бунта, поэтому узников окружали солдаты с овчарками. Надзиратели, с вытянутыми вперед автоматами, были наготове. Хотя надзиратели особо не напрягались, они лучше коменданта знали, что думать о бунте смешно. На что способны эти скелеты, оттянутые кожей? Им сложно сделать лишнее движение, их шатает. Каждый день они погибают в каменоломне от непосильного труда, замерзают насмерть в бараках.

— Раздеться! — поступила команда.

Узники начали поспешно сбрасывать с себя полосатые робы. Тем, кто замешкается, приходилось испытать на себе удар хлыста, что был в руках Рудольфа Кауфмана. Комендант нетрезво пошатывался и издевательски улыбался, проходясь хлыстом по спинам заключенных.

В этот раз замешкался Степан. Раздеться нужно было полностью. По робами у заключенных не имелось нижнего белья. И стояли они голые, худые, трясущиеся.
Степан всё никак не снимал свои полосатые штаны. Взялся за резинку и застыл, уже видя, как спешит к нему комендант, угрожающе постукивая хлыстом по ладони.

— Ты чего, Стёп, раздевайся, — прошипел Борис, — быстрее.

«Хлысть» — щелкнул хлыст, и на спине Степана с выпирающими острыми лопатками образовалась кровавая полоса. Не первая, на спине уже имелись шрамы, ожоги. Степан успел повисеть на столбе, наказанный за уроненный в каменоломне валун. Его уже били, как и Борю, неоднократно. После удара хлыста он все-таки сбросил штаны и начал отжиматься, подчиняясь следующему приказу.
У заключенных не было сил. Отжимание превращалось в фарс, когда человек лежал на снегу, не в силах оторвать свое тело, приподнять его. Голые люди замерзали, а комендант бегал между ними и щелкал, щелкал хлыстом. Потом следовали приседания с вытянутыми вперед руками.
Каждый раз кто-то не поднимался уже после отжиманий. Тогда начальник лагеря командовал и солдаты спускали собак. Они рвали человека на глазах всего блока. Один раз такое случилось рядом с Борисом, а он, вспомнив свой самый первый раз, когда на его глазах собаки разорвали человека, уже не испытывал прежних эмоций. Оказывается, ко всему привыкаешь, даже к такому. Да, страшно, ужасно, да, ненависть к фашистам зашкаливает. Но после всего, что увидел, что испытал на своей шкуре, эмоции уже не так яркие, нету на них силы.

В этот раз не поднялся самый пожилой из пятнадцатого блока. Не тот дед, который встретил Борю и Степана, когда они только попали в лагерь. Того давно нет в живых. Ему повезло, не успели отправить в крематорий, скончался ночью, в бараке, сидя на полу, потому что лежать уже не мог. Сейчас самым пожилым в блоке был шестидесятилетний Иван. На него натравили собак. Комендант жадно смотрел. Ему нравилось зрелище, он получал удовольствие.

После заключенным разрешили одеться и вернуться в барак. До подъема оставался еще час.

— Ты чего там застыл? — спросил Боря Степана, когда они залезли на нары и прижались друг к другу, пытаясь согреться. Хотя, разве это возможно сделать, если роба намокла от снега, тела заледенели, а всё, чем можно укрыться, — это тёмные рваные фуфайки с номерами, пришитыми на груди.

— Да что с тобой, Стёпа?

— Ничего, — тусклым, равнодушным голосом ответил мужчина. — Не могу я больше, понимаешь, Борь, не могу. Помнишь, на прошлой неделе кто-то из двадцатого блока бросился на колючую проволоку? Быстрая смерть от удара током. Вот идём мы в каменоломню, и я всё время смотрю на эту проволоку. Не могу больше терпеть холод, голод, боль. Я устал.

— Да ты чего, Стёпка? — Боря толкнул друга в плечо. — Не ты ли заставлял меня переодеться в гражданское? Не ты ли говорил, что нужно жить? Мы всё стерпим, мы дождёмся, когда наши освободят лагерь. Или ты начал в этом сомневаться?

— Не начал, и не сомневаюсь. Освободят, конечно, но я не дождусь. Сам подумай, сколько народу сменилось в блоке. Мы с тобой теперь, считай, старожилы. А я не хочу продлевать мучения, зная, что конец всё равно один. Не хочу чувствовать себя скотом, не хочу начать ходить под себя.

Степан ничего не выдумывал, он говорил так, как было в действительности. В бараке стояла неистребимая вонь, от неё уже не избавишься. У обессиленных людей не было сил выбираться из бараков, и бывало, что они испражнялись ночью прямо на матрасы. Как правило, такие люди не могли уже и работать. Они либо не доживали до утра, либо были застрелены надзирателем. А вонючие матрасы выкидывать не разрешали. Их переворачивали, и на них продолжали спать.
В бараке стоит вонь. Степан прав — условия нечеловеческие. И всё же Борис продолжал убеждать друга.

— А ты давно ли таким стал? — немного агрессивно спросил Степан. — Не ты ли постоянно твердил, что тебе нечего терять, что тебя никто не ждёт? Чего же теперь цепляться за такую жизнь?

— А Миша, как же он? — спросил Борис.

Боря когда-то назвался доктору отцом мальчика, а Миша не стал это опровергать. С тех пор Борис познакомился с Дмитрием Павловичем, понял, что это за человек, и очень зауважал. Дмитрий Павлович дал Боре возможность встретиться с Мишей в лазарете. Очень удивился, узнав, что Борис на самом деле не отец мальчика.

— А он ведь тебя так и называет «папка».

— Правда? — Боря смутился. — Вы извините, доктор, за обман. Просто больше у Миши никого нет. Как и у меня.

— Ну, значит, ты и есть ему папа.

Так Боря и чувствовал. Молодой он, конечно, чтобы быть отцом восьмилетнего уже Миши. Но так уж получилось, что ближе и роднее человека нет на земле. Прикипели они друг к другу.
В лазарете Борис встретил Соню, медсестру из госпиталя. Не сразу узнал её, и не потому, что не помнил. Соня выглядела ужасно. Распухшее лицо, разбитые губы, ожоги. Маленькие круглые ожоги на шее, и, как подозревал Борис, по всему телу. Аузерка тушила об Соню папиросы. Пальцы девушки были перемотаны. Борис даже не хотел знать, почему. Подозревал и не хотел знать. Сердце зашлось от сострадания. Соня казалась не чужой. Она из той, кажущейся сейчас почти мирной, жизни.
Девушку спас доктор. Теперь Соня прикреплена к лазарету. Она такая же заключенная в полосатой робе, но может ходить по лагерю с медицинской повязкой на рукаве. Навещает в детском блоке Мишу, приносит Борису весточки от мальчика. И кажется Боре, что теперь он не один. Есть люди, которые думают о нем, о которых он думает, за которых страшно.
А Степан совсем поник.

Сирена прозвучала ожидаемо и все же неожиданно. Люди не успели согреться, они выползали, всё ещё трясясь. Возле казармы их выставили в три ряда и заставили стоять на морозе два часа, в ожидании переклички. Обычно так поступали с наказанным блоком, но Борис никак не мог понять, за что в этот раз? В чем их блок проштрафился? Скорее, немцы из удовольствия, просто так зверствуют.
В ожидании переклички, пятнадцатый блок пропустил завтрак, состоящий из мерзкого напитка. Мерзкий он, не мерзкий, но, по крайней мере, теплый. Сегодня на каменоломню пришлось идти даже его не попив.

На работу повели два надзирателя и капо, если не считать солдат с собаками. Один надзиратель, Гейнц Штраус, особо злющий. Не понравилось ему, как медленно идёт Степан.

— Шнелль, шнелль, арбайтен, — пнул он сапогом заключённого.

Стёпа упал, потом очень медленно поднимался. Надзиратель начинал откровенно злиться.

— Шнель! — оскалил он зубы.

Степан повернулся и посмотрел Штраусу прямо в глаза. Посмотрел с презрением, показывая, что не боится, что ему всё равно, и смертью уже не напугаешь. Настолько взбеленился надзиратель от этого взгляда, что нажал на курок. Он прошил Степана автоматной очередью только за взгляд.

И заорал Борис от душевной боли. На его глазах только что убили брата, не за что убили! Да, брата! Испытав столько тягот бок о бок, они стали братьями! Борис закричал, его кулаки сжались сами собой. Вылетели из головы все мысли о том, что нужно выжить. Только боль от потери и ярость.
Со сжатыми кулаками шагнул Борис в сторону надзирателя, видя, как вновь ложится палец на спусковой крючок. И тут на него налетел капо по имени Василий. Налетел, сбил с ног и начал охаживать резиновой дубинкой, громко крича:

— Ты что, пёс, нюх потерял? Я тебе сейчас научу, как нужно себя вести.

Дубинка мелькала в воздухе, а ударов Боря почти не чувствовал. Он уже знал, кто такой Василий, и понимал, что капо делает. Сбив с ног и делая вид, что жестоко избивает, Вася спасает ему жизнь.