Надзиратель Штраус был крайне зол. Заключённый номер 3960 умер в лазарете, лишив Штрауса возможности убить его собственноручно. И не просто застрелить, а подержать раздетым на столбе, прижечь раскалённым прутом и избить резиновой дубинкой. Штраус уже предвкушал, как он это будет делать, а тут услышал, что в лазарете умерли двое — ребёнок и заключённый из блока 15. Штраус лично пошёл в лазарет, чтобы в этом убедиться.

Тела лежали на полу, прикрытые простынёй. Доктор, прежде чем показать их надзирателю, надел резиновые перчатки, чем уже напугал Штольмана, а когда откинул простыни, стало ещё страшнее. Умершие выглядели жутко, с красными, воспалёнными язвами на теле и лице, засохшими потёками крови под носом и возле рта.

— Это что, тиф? — с благоговейным ужасом спросил надзиратель.

— Возможно, нет, — потупил глаза доктор, — но что-то очень заразное. Я не успел разобраться. Сам боялся к ним подходить в последние дни.

Если уж сам доктор боялся, то надзиратель и вовсе, вылетел из лазарета, впрочем радуясь, что заключенный номер 3960 погиб не совсем лёгкой смертью, судя по потёкам крови из носа. На мальчишку надзиратель не посмотрел, а Мише было очень сложно лежать не шевелясь и не дыша. А ещё больно и ужасно неприятно, когда их зашвырнули в кузов грузовика на настоящих погибших из бараков.

Грузовик тронулся, и Борис выдохнул. Не открывая глаз, еле слышно прошептал:

— Мишаня, ты молодец! Держись, немного осталось.

В ров тела выкидывали капо, в количестве трех человек. Один выбрасывал из кузова, двое других брали за руки и за ноги, кидали в ров. Василий был внизу. Когда пришла очередь бросать в ров Бориса, все прошло «без сучка и без задоринки». Мужчина хорошо притворялся. А вот с мальчиком так гладко не было. Василий всё время видел, как Миша дышит, и не понимал, как другие этого не замечают. Может быть, потому, что из грузовика выкидывал новенький, а он ещё не привык к трупам, тем более детским, и старался не смотреть. Зато второй — матёрый бывший уголовник начал приглядываться к Мише, когда они понесли мальчика к краю рва. Тогда Вася начал старательно отвлекать.

— Слышь, а ты чего возле женского блока дежурить повадился? У тебя там что, привязанность появилась?

— Не твоё дело, — буркнул бывший уголовник, — чего ты везде свой нос суёшь?

Отвечал он грубо, но всё-таки отвлёкся от мальчика, и его удалось скинуть в ров. И тут Миша охнул. Ударился и не сдержался. Василий начал судорожно кашлять, понимая, что его жизнь, жизнь доктора, Сони в этот момент повисла на ниточке.

— Ты чего раздохался? — злобно посмотрел из-под нависших бровей бывший уголовник. — Эти двое, говорят, заразные. Не подцепил от них ничего?

— Да вот я и думаю. Давай уже побыстрей закончим и свалим отсюда, — перевёл дух Василий.

Он уже видел, как трясётся от холода мальчик. Бориса с Мишей вывезли в одних робах, без верхней одежды. Было бы очень странно, если бы тела из лазарета выдали в фуфайках.

Грузовик уехал минут через пятнадцать. Борис выждал, пока утихнет шум мотора, и откинул с себя чье-то тело.

— Миша, ты как? — тихонько позвал он.

Мальчик тут же сел, начал отползать от тел. Его колотило то ли от холода, то ли от ужаса.

— Подожди, сейчас я найду тебе одежду.

Боря начал осматривать погибших. На некоторых были телогрейки. На тех, кто погиб в каменоломне и надзиратели побрезговали стаскивать с них слишком грязные или слишком ветхие фуфайки.

—Не надо мне ничего, не надо, я не надену, — у Миши начиналась истерика. — Давай выберемся, сейчас же выберемся отсюда.

— Нельзя. Сейчас нельзя. Нужно дождаться ночи. На белом заснеженном поле мы будем слишком заметны. Миша, постарайся взять себя в руки.

Борис нашел фуфайки и для себя, и для Миши. С трудом стащил их с окоченевших тел, а потом еще уговаривал мальчика одеть.

Миша, трясясь и расширив глаза, не мог отвести взгляда от тел.

— Не смотри, закрой глаза, — приказал Борис. — Закрой и сиди, слушай только мой голос. Мы выберемся! Ты смелый мальчик, у нас все получится. Мы выберемся, а война закончится. Мы будем жить вместе. Я никогда тебя не оставлю.

— А Соня? За Соней мы вернёмся. Мы ведь не оставим её здесь, правда? — с закрытыми глазами спрашивал Миша.

— И у Сони всё будет хорошо. А теперь, Миша, нам нужно посидеть тут до вечера. Прижмись ко мне и не открывай глаза.

Время от времени мимо рва проезжали немецкие грузовики и тогда Борис с Мишей ложились и замирали.
Звук машин был слышен издалека, а вот как ко рву неслышной походкой подошла женщина, Борис не уловил. Краем глаза увидел сверху движение, поднял глаза и встретился взглядом с немолодой полячкой. Женщина смотрела с жалостью. Что-то быстро затараторила на польском.

— Не понимаю, — покачал головой Борис.

— А, русский! — с акцентом сказала женщина. — Я знаю немного русский. У меня там сын, — женщина показала пальцем в сторону лагеря. — Я ходила к нему, носила покушать.

Боря знал, что в лагере были и польские заключенные. Они содержались в отдельном блоке, им было легче. Иногда к воротам лагеря приходили родственники, приносили продукты. Большая часть, конечно, оседала у надзирателей, но и заключенным что-то перепадало.

— Не бойтесь, я помогу, — говорила полячка. — Я живу недалеко. Стемнеет, приду за вами, выведу.

Женщина говорила, а сама смотрела на Мишу. Неожиданно расстегнула теплое пальто, под ним шерстяная кофта. Женщина сняла кофту и кинула в ров. Потом решительно стянула пуховую шаль с головы.

— Укутай мальчика, я приду.

Женщина ушла, а Борис не знал, что делать. Страшно верить чужому человеку, к тому же не русскому, а с другой стороны, днем из рва все равно не выберешься.

Полячка сдержала свое слово — появилась возле рва, как только стемнело. С собой у нее был узел с одеждой.

— Снимайте, снимайте, — махала она на полосатые робы. — Одевайте вот это. Буду говорить, что родственники мои, в гости приехали.

Вот так и получилось, что абсолютно чужая польская женщина помогла русским заключенным. Она не только укрывала их несколько дней в своем доме, а еще и помогла пробраться в пустой товарный вагон на железнодорожной станции. На станции у женщины работал двоюродный брат. Он подсказал, какой товарняк пойдет порожняком и остановится на станции в ночное время.

Трясясь в пустом вагоне товарного поезда, Боря много думал. Страшное военное время обнажает истинные лица людей. Русская женщина по имени Полина, что знала с детства Мишу, его семью, сдала их фашистам. Это было очень неожиданно, по крайней мере Борис не ожидал. Он ожидал, что полячка побежит к немцам, а она помогла. Вот так бывает!

Боря ехал на родину, еще не зная, сколько трудностей впереди.
У них с Мишей получится, они доберутся до своих, но вместо того, чтобы порадоваться за их побег из плена, Борю арестуют, а Мишу отдадут в детдом. Бориса будут долго допрашивать, подозревая в том, что немцы сами его отпустили, что он фашистский диверсант.
Те, к которым Борис так рвался, будут его пытать, держать в камере. Но он выстоит!

И тогда, чтобы позволить искупить свою вину, его направят в штрафбат. А вина состоит лишь в том, что он попал в плен. Боря никогда этого не поймет.
Но он выживет, выживет и в штрафбате. Всем смертям назло выживет! Будет воевать, не прячась за спины товарищей, не отсиживаясь в окопах, но и не ища смерти специально, как было после гибели Люси. К концу войны реабилитировавшегося Бориса вернут в обычную роту.

Его представят к награде. Он дойдёт до Берлина. Дойдёт, зная, что в детском доме на родине его ждёт мальчик по имени Миша. Его ждёт сын, и он обязан к нему вернуться!
А в немецком концлагере есть красивая медсестра по имени Соня. Своим характером, самоотверженностью, влюблённо смотрящими глазами она смогла таки растопить сердце Бориса. Он не забыл свою Люсю, своего Лисёнка, но теперь, когда закрывал глаза, в голове всплывало не ее лицо, а лицо Сони.

1945 год, лето.
Перед директором детского дома стоял красивый молодой мужчина в форме красноармейца. Сапоги в пыли, за плечами вещмешок, а на груди орден.
Только директор не могла ничем порадовать солдата.

— А Мишу забрали, — развела она руками. — Его усыновила девушка. Подождите, она много общалась с нашим воспитателем, сейчас я позову Марию Андреевну.

А Мария Андреевна, худощавая женщина средних лет, уже спешила по коридору, услышав, что за Мишей пришел солдат.

— Вы же Борис? — запыхавшись, спросила она. — Миша очень вас ждал. Он всегда знал, что вы за ним придете. И девушка, которая его усыновила, сказала, что они не уедут из города, будут ждать. У меня есть адрес. Подождите, сейчас я принесу.

Женщина вновь побежала по коридору. Борис вслед ей крикнул:

— Девушку Соня зовут?

Ответа не последовало, да он и не нужен. Сердце Бори уже трепетало, уже знало ответ.

Меньше чем через час он подходил к двухэтажному дому барачного типа. Постучал в квартиру, что значилась на бумажке с адресом. Дверь распахнула она — Соня. Живая, тёплая, прильнула она к груди солдата, и на секунду Борису стало смертельно страшно. Когда-то вот так же обнимала его Люся….
Мужчина тряхнул головой, сбрасывая жуткое наваждение. Сейчас не война, фашист больше не выстрелит в спину!

А вот и Миша, повзрослевший, высокий, но с такими же ярко-голубыми глазами. С криком «дождались», мальчик кинулся к солдату. И вот они втроем стоят, обнявшись. Семья!

Врагу не пожелаешь перенести то, что перенесли они. Но выжили, всем смертям назло.

Чуть позже, когда немного успокоились, Соня рассказала, как освобождали концлагерь. Как фашисты, зная о наступлении наших, хотели сжечь всех заключенных в крематории. Но не успели, и сами не успели сбежать.

— Надзиратель Штраус отстреливался из здания администрации лагеря. Он погиб легко. Аузерка Боте, что больше всех издевалась над женщинами, застрелилась сама, когда освобожденные из барака пришли за ней. Коменданта поймали, он за все ответит.

— А Дмитрий Павлович, что с ним? Он сейчас где? — нетерпеливо спросил Боря. — Хотел бы я с ним повидаться.

Соня отвернулась.

— Не дожил Дмитрий Павлович до освобождения. Многих успел спасти, а сам не дожил. После того, как вам с Мишей удалось сбежать, доктор еще не один раз так делал. Выдавал заключенных за умерших и их вывозили из лагеря. Человек сорок он спас, а потом одного поймали. Он не смог усидеть во рву до темноты, рванул среди бела дня по полю и попал в поле зрения фашистского патруля. Когда немцы стали пытать, не выдержал и сдал всех. И Дмитрия Павловича, и Василия, и еще двух мужчин, что к тому времени помогали.

— Расстреляли? — глухо спросил Борис.

Соня молча кивнула. Пусть Боря думает так, что просто расстреляли. Она уверена, что ему и так снятся кошмары о зверствах, творившихся в концлагере. Ни к чему прибавлять к ним еще и правду о мучительной смерти Дмитрия Павловича Кузнецова, русского доктора и настоящего человека, благодаря которому они живут, и Миша, и Боря, и сама Соня.
Когда Дмитрий Павлович понял, что одного из сбежавших заключенных поймали, он не стал дожидаться разоблачения. Прогнал Соню в женский блок, сказав аузеркам, что медсестра ему больше не нужна. Тем самым доктор ее спас. Он уже знал, уже предчувствовал…
И именно благодаря таким людям никогда не угаснет вера в людей и никто не победит русский народ!

КОНЕЦ.