Тамара вставила ключ в замочную скважину, провернула дважды и толкнула тяжелую дверь плечом. Пакеты с продуктами, которые она тащила из супермаркета через весь микрорайон, больно врезались в пальцы и она мечтала только о том, чтобы поскорее скинуть эту ношу на кухонный стол и выпить воды, потому что лифт опять не работал, а жили они на девятом этаже. В коридоре пахло чем-то приторным, ванильно-дрожжевым, что заставило Тамару напрячься.

Она прошла в гостиную и увидела мужа, который полулежал на диване в одних семейных трусах и майке с пятном от кетчупа на груди, а перед ним на журнальном столике стояла начатая двухлитровая бутылка лимонада, надорванный пакет с ванильными сушками и здоровая, килограмма на полтора, пластиковая коробка с пирожными-корзиночками из кулинарии, которые он, судя по масляным разводам на картонке, не просто ел, а буквально всасывал в себя, запивая коричневой газировкой прямо из горла. Телевизор орал, Виталий держал в одной руке надкусанное пирожное, с которого капал белковый крем, а второй рукой лениво чесал живот и даже не обернулся на звук шагов.

— Виталик, ты с дуба рухнул? — Тамара поставила пакеты на пол и уперла руки в бока. — У тебя сахар двадцать пять был три дня назад. Иван Семёнович тебе что сказал? Ты вообще соображаешь, что ты сейчас в себя заталкиваешь?

Муж не спеша дожевал, облизал палец, которым подцепил с уголка губ остатки крема, и только потом повернул к ней лоснящееся лицо с добродушно-наглой ухмылкой.

— Тома, отстань, а? — протянул он сытым голосом, делая глоток лимонада и громко рыгая. — Я себя прекрасно чувствую, поняла? Пре-кра-сно! У меня ничего не болит, я не устаю, я на работу хожу, деньги приношу, чего тебе ещё надо? А сахар этот у всех скачет. У Славки с гаража вообще под тридцать был, и ничего, живёт мужик, пиво пьёт, шашлык жрёт и не жалуется. Врачи только деньги тянут, выдумывают болезни, а потом сами же таблетки свои продают.

— Ты слышишь себя со стороны? — Тамара шагнула ближе к дивану и указала пальцем на батарею пустых бутылок. — Это четвёртая за вечер, да? А перед этим что было? Печенье, конфеты, бутерброды с колбасой копчёной, я видела обёртку в мусорном ведре утром! Ты три дня назад сдавал кровь, медсестра ужаснулась, когда глюкометр показал двадцать пять! Ты понимаешь, что это не шутка? У тебя диабет, Виталик, диа-бет, а не насморк, и если ты прямо сейчас не остановишься, то через полгода у тебя начнут отказывать почки, ты ослепнешь на один глаз, а потом и на второй, и я тебя буду возить на коляске в туалет, потому что ноги ампутируют!

— Да пошла ты! — взорвался Виталик, швырнув недоеденное пирожное обратно в коробку. — Задолбала уже своей пилорамой! Что ты мне всё время мозг выносишь, как будто я маленький? Что ты мне указываешь, что можно жрать, а что нельзя? Я мужик или кто? Я зарабатываю, я хозяин в доме, и буду есть то, что хочу, когда хочу и сколько хочу! А ты иди кашеварить и не вякай, у меня голова от твоих нравоучений уже трещит!

— Голова у него трещит… — у Тамары не было слов от возмущения.

Когда Виталику поставили диагноз и он сначала вроде испугался, купил глюкометр, даже две недели вёл дневник питания. А потом плюнул и начал врать самому себе с такой убеждённостью, что, казалось, сам в это верил.

— У тебя голова трещит от химии, которую ты в себя заливаешь, от пива твоего, от сахара. А ты тут валяешься и корзиночки трескаешь! Ты думаешь, что если тебе сейчас хорошо, то так будет всегда? Думаешь, организм железный? Думаешь, смерть сразу приходит — бах, и нету? Нет, Виталик, ты сначала ослепнешь, и я буду тебе ложку в рот засовывать, как младенцу, а ты будешь орать на меня матом и плеваться, а потом у тебя начнётся гангрена, и я буду нюхать запах гниющих пальцев, пока врачи не отпилят тебе стопу, голень, бедро. Ты будешь лежать в вонючих пелёнках, обмотанный трубками, и стонать. И все из-за пирожных, которыми ты сейчас давишься!

Она почти кричала, но Виталик, который за время её монолога успел допить лимонад и теперь вытряхивал в рот последние крошки из пакета с сушками, только скривился и махнул на неё рукой:

— Всё сказала, проповедница? А теперь сходи на кухню и приготовь ужин нормальный, а не свою варёную брокколи. Я мяса хочу, с картошкой жареной, на сале, с корочкой. И лука побольше. И чтоб солёное было, а не пресное, как в прошлый раз. Хлеба свежего купи, чёрного, с маслом сливочным. А эти твои салатики из огурцов и сельдерея можешь сама кушать, если тебе заняться нечем.

— Ты вообще слышал, что я тебе сказала? — Тамара опустила руки и почувствовала, как накатывает апатия, которая появляется после осознания, что ты бьёшься головой о бетонную стену. — Я тебе про гангрену, про слепоту, про то, что ты останешься без ног, а ты про жареную картошку на сале. Ты вообще нормальный? Или тебе уже мозг засахарило так, что ты не воспринимаешь слова?

— Да ты задолбала! — он рывком сел на диване, и живот его, тугой и круглый, навис над резинкой трусов, как переполненный мешок. — Чего ты меня пугаешь всё время, а? Чего ты меня в могилу раньше времени закапываешь? Жить вообще вредно, от жизни умирают, ты в курсе? Сосед мой, дядя Коля, вообще не пил, не курил, зарядку делал, а в сорок пять лет инсульт. И лежит в земле сырой уже десять лет! А дед мой родной бухал как лошадь, курил «Беломор» до девяноста двух лет и помер на рыбалке от сердечного приступа, потому что щука попалась на три кило! Вот и скажи мне теперь, где твоя диета, где твоя медицина? Всё это хрень, Тома, от судьбы не уйдёшь!

— При чём тут судьба, дубина ты стоеросовая? При чём тут судьба, если ты сам себя убиваешь каждый день, каждую минуту, каждый раз, когда тянешь руку к сладкому или к бутылке? Это не судьба, это сам.оубийство! Ты самоу.бийца, Виталик, только растянутый во времени, и ты хочешь, чтобы я на это смотрела спокойно и молчала?

— Ну и не смотри! — заорал мужчина. — Закрой глаза, отвернись, уйди на кухню и не смотри! И вообще, если тебя так всё это достало, собирай вещи и вали к своей мамочке, она тебя давно ждёт. Будете вдвоём меня обсуждать и осуждать! А я тут сам разберусь, без твоей опеки, мне не пять лет!

— Ты разберёшься, — медленно, почти по слогам, произнесла Тамара. — Ты разберёшься. Ты уже разобрался, я вижу. У тебя вон на столе целый продуктовый склад для диабетической комы. Ты разберёшься так, что тебя на «скорой» увезут с почками, которые отказали. И знаешь что, Виталик? Я не буду тебя лечить. Я не буду возить тебя на диализ три раза в неделю, я не буду выносить твои утки, я не буду менять тебе памперсы и слушать твои матюки. Я сдам тебя в богадельню, в самую дешёвую, в самую вонючую, где старики лежат в собственных испражнениях и воют, потому что санитары забыли их покормить. Я серьёзно тебе говорю: я не собираюсь становиться сиделкой при человеке, который сам себя угробил из-за обжорства и тупости.

Виталик откинулся обратно на диванные подушки и расхохотался булькающим смехом, который перешёл в кашель курильщика с влажными хрипами:

— Ой, напугала! Ой, не могу! В богадельню она меня сдаст! Слышь, ты сначала заработай на богадельню-то, а потом угрожай! Ты на своей должности сколько получаешь? Сорок пять тысяч? Так этого не хватит! И потом, кто тебе даст меня сдать, если я дееспособный гражданин и сам принимаю решения? Ты хоть законы почитай, умница моя, а потом уже пугай!

— Хорошо, — сказала Тамара, подняла пакеты с пола и понесла их на кухню, но по дороге остановилась в дверях и, не оборачиваясь, добавила: — Ты сам захотел, Виталик.

На кухне она выгрузила продукты на автопилоте. Пакет гречки, куриные грудки, обезжиренный творог, огурцы, пучок укропа, который она планировала мелко нарезать в овощной салат с лимонным соком вместо масла, чтобы Виталик хоть что-то полезное съел. Руки дрожали, и она долго не могла попасть ножом по луковице, а когда наконец прицелилась и полоснула, то порезала не луковицу, а подушечку указательного пальца. Кровь закапала на разделочную доску, смешиваясь с луковым соком. Тамара, глядя на этот натюрморт, вдруг подумала, что вся её жизнь сейчас такое же бессмысленное смешивание полезного с ядовитым, попыток спасти с безразличием, любви с хамством.

Она залепила порез пластырем, но ужин готовить не стала. Достала холодную варёную курицу, купленную для себя, отломила кусок, пожевала без аппетита, запила водой и ушла в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Из гостиной ещё долго доносились звуки телевизора и победное бульканье. Виталик, окрылённый своей «победой», открыл пятую бутылку пива и досматривал футбол, громко комментируя каждый промах нападающих матерными тирадами.

На следующий день после работы Тамара не пошла домой сразу, а свернула к торговому центру на Покровке, потому что договорилась встретиться с Леной, своей бывшей коллегой, которая открыла маленькое кадровое агентство, а теперь сидела в декрете со вторым ребёнком и была рада любому поводу вырваться из дома на часок. Они устроились в кофейне на втором этаже, заказали кофе, и Лена сразу заметила, что подруга сама не своя.

— Томка, ты выглядишь так, как будто тебя неделю пытали в подвале. Опять с Виталиком? Что на этот раз?

Тамара, которая не планировала жаловаться, неожиданно для самой себя выложила всё, как на духу, — про сахар двадцать пять, про коробку корзиночек, про пивные бутылки на журнальном столике, про мат, про «вали к мамочке», про своё отчаяние и страх перед будущим, которое с каждым месяцем становилось всё более чётким и пугающим.
Лена слушала, не перебивая, только кивала и поджимала губы. А когда Тамара закончила, отставила чашку и сказала то, от чего у Тамары отвисла челюсть:

— Слышь, Том, а ты возьми с него расписку.

— В смысле, расписку? — растерялась Тамара. — Какую расписку, ты о чём?

— Самую обычную, от руки написанную, — Ленка полезла в сумочку, достала салфетку и начала на ней рисовать шариковой ручкой для наглядности. — Смотри: ты ему говоришь — Виталик, дорогой, я тебя очень люблю и желаю тебе только добра, поэтому давай заключим соглашение. Ты сейчас не хочешь лечиться, не хочешь соблюдать диету, пожалуйста. Но если вдруг — вдруг! — случится инсульт, или откажут почки, или ослепнешь, или ноги начнут гнить, — то я имею полное право сдать тебя в государственный дом для лежачих и ни копейки из семейного бюджета не тратить на дорогостоящее лечение, диализ, операции и сиделку. Потому что я тебя предупреждала, я тебя умоляла, а ты меня послал. Значит, будь последовательным до конца и не требуй от меня потом того, что ты сейчас сам отвергаешь.

— Ты с ума сошла, — выдохнула Тамара. — Он же меня выгонит из дома.

— Не выгонит, — Ленка хищно прищурилась. — Я тебе как психолог-любитель говорю. Он мужик, причём мужик самоуверенный и привыкший, что последнее слово всегда за ним. Когда ты с ним споришь, ты играешь на его поле, и он тебя переигрывает криком, агрессией и обесцениванием. А ты ему предъяви не эмоции, а документ. Конкретный документ. Бумагу. Лист формата А4, ручку, и спокойным голосом: «Садись и пиши, раз ты такой уверенный в своём здоровье. Прямо сейчас. Чего ты боишься, если считаешь, что ничего не будет? Давай, пиши, фиксируй свою позицию». И посмотри, что произойдёт.

— Он пошлёт меня куда подальше и не будет ничего писать.

— А ты настаивай. Но не кричи и не унижайся. Просто стой на своём, как робот: «Пиши. Я хочу юридически оформить твоё решение». И всё. Поверь, когда мужик сталкивается с таким, он теряется гораздо сильнее, чем когда на него орут. Проверено на бывшем и нынешнем муже.

Тамара покрутила в пальцах пустую чашку, глядя на кофейную гущу на дне. Идея была дикая, авантюрная, на грани фола. Но в ней была логика, против которой Виталику с его вечным «я мужик и сам решаю» крыть будет нечем. Либо он признает, что боится последствий и поэтому не хочет подписывать бумагу, либо подпишет и тогда лишится права требовать от неё ухода.

— Я попробую, — сказала она. — Только как начать разговор? Он же меня с порога пошлёт.

— Не с порога, — Ленка пододвинула к ней эклерное пирожное, но Тамара покачала головой, аппетита не было. — Ты дождись вечера, когда он поест и скажи: «Виталик, у меня к тебе серьёзный разговор. Я больше не буду тебя пилить, не буду просить, не буду плакать. Я приняла твою позицию: ты взрослый дееспособный человек и имеешь право распоряжаться своим телом как хочешь. Но я хочу, чтобы ты своё решение оформил письменно». И всё. Не давай ему перебивать, не поддавайся на провокации. Если он начнёт орать, ты молчи и жди. Если уйдёт, иди за ним. Если скажет «отстань», говори: «Не отстану, пока не напишешь». Ты должна быть как бульдозер.

В тот вечер Тамара возвращалась домой с тяжёлым сердцем, но и с решимостью, замешанной на отчаянии.

Дома было на удивление тихо. Виталик сидел на кухне, что само по себе было редкостью. Обычно он оккупировал диван перед телевизором, а на кухню заходил только за очередной порцией еды или пива. Теперь же он сидел за столом, перед ним стояла тарелка с остатками магазинных пельменей в масле и майонезе и он задумчиво перебирал квитанции за коммуналку, хмуря лоб и шевеля губами.

— Привет, — сказала Тамара, разуваясь в коридоре. — Я не буду сегодня про диету, не переживай.

— Ну и правильно, — буркнул он, не поднимая глаз от бумаг, но плечи его чуть расслабились, и это был хороший знак. Он ожидал атаки и уже приготовился обороняться, а она атаку отменила, сбив его с толку.

Тамара переоделась в домашний халат, вымыла руки, заварила себе зелёного чаю и села напротив мужа, аккуратно поставив чашку на стол и обхватив её ладонями. Минуту она просто смотрела на его отёкшее лицо с красными прожилками на щеках, на мешки под глазами.

— Виталик, — сказала она очень отчётливо, — я хочу с тобой поговорить. Серьёзно. Просто поговорить как два взрослых человека, ладно?

Он поднял голову, подозрительно сощурился. Но кивнул и отложил квитанции в сторону:

— Ну давай, говори. Только без нотаций, я тебя умоляю.

— Без нотаций, — согласилась она. — Я много думала, Виталик. Думала о том, что ты мне вчера сказал. Что ты взрослый человек и сам принимаешь решения. Что тебе не пять лет и ты не нуждаешься в моей опеке. Что судьбу не обманешь и врачи всё выдумывают. И знаешь, я решила, что ты прав.

— Прав? — он аж поперхнулся чаем, который прихлёбывал из кружки. — Слышь, Тома, ты это… ты чего, к врачу ходила? Тебе там чего сказали? Ты сама-то здорова?

— Я здорова, — она позволила себе лёгкую улыбку, самую капельку, чтобы он не заподозрил подвоха. — И я правда пересмотрела своё поведение. Я действительно слишком много на тебя давила, и это было неправильно. Ты взрослый человек, и у тебя есть право жить так, как ты считаешь нужным. Я не могу тебя заставлять, не могу тебя переламывать, не могу каждую минуту проверять, что ты съел и что выпил. Ты сам хозяин своей жизни и своего здоровья.

Виталик слушал с таким выражением лица, будто ему сказали, что земля на самом деле плоская и стоит на трёх китах. Недоверчиво, но с проблесками надежды, что его наконец-то оставят в покое и больше не будут портить аппетит разговорами о диабете.

— Вот это другой разговор, — одобрительно кивнул он и даже приосанился, расправив плечи и выпятив грудь. — Я всегда говорил, что баба должна мужа уважать, а не строить его. Давно бы так! И себе бы нервы не мотала и мне настроение не портила.

— Да, конечно, — Тамара сделала глоток зелёного чая и продолжила монотонным голосом. — Только есть один момент, Виталик. Ты говоришь, что врачи всё выдумывают и что с твоим здоровьем ничего страшного не случится, потому что ты себя хорошо чувствуешь. Я принимаю эту твою позицию и больше не буду тебе перечить. Но я хочу, чтобы ты оформил своё решение письменно.

— В каком смысле, письменно? — брови его поползли вверх, а рука с кружкой замерла на полпути ко рту.

— Очень просто. — Тамара быстро сбегала в гостиную и принесла чистый лист бумаги формата А4 и шариковую ручку с синими чернилами. — Ты сейчас напишешь своей рукой расписку. Что-то вроде: «Я, Виталий Сергеевич Комаров, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, подтверждаю, что моя супруга Тамара Игоревна Комарова неоднократно предупреждала меня о рисках, связанных с сахарным диабетом второго типа, и умоляла меня соблюдать диету и рекомендации врачей. Однако я осознанно и добровольно отказываюсь от лечения, диеты и изменения образа жизни, поскольку считаю, что со мной ничего плохого не случится. В случае, если моё здоровье ухудшится и я стану лежачим инвалидом, нуждающимся в постоянном уходе, я прошу свою супругу не оказывать мне помощь, а передать меня в государственное учреждение социального обслуживания для престарелых и инвалидов, поскольку я сознательно принял на себя все риски и не желаю, чтобы она тратила свою жизнь на уход за мной». И подпись с датой. Всё просто.

Пока она говорила, Виталик сидел с открытым ртом, и его кружка медленно кренилась в пальцах, так что чай начал капать на клеёнку, но он этого не замечал. Он смотрел на Тамару так, словно видел её впервые. Перед ним сидела не привычная, предсказуемая жена, которая покричит и отстанет, а какой-то незнакомый, опасный человек со словами, похожими на скальпель.

— Ты чего, охренела? — выдавил он наконец, грохнув кружкой об стол. — Какую, на фиг, расписку? Ты чего удумала, а? Ты что, хочешь меня в психушку сдать, что ли?

— Нет, Виталик, в психушку не хочу. Я хочу, чтобы ты зафиксировал на бумаге то, что ты мне говоришь каждый день. То, что ты здоров, что тебе ничего не угрожает, что врачи врут, что ты сам всё решил. Я тебе верю и поэтому прошу тебя подтвердить твои слова документально. Ты же не боишься своих собственных слов? Ты же уверен в том, что говоришь? Так давай, вот ручка, вот бумага, напиши, и вопрос закрыт навсегда. Я больше никогда, слышишь, никогда не скажу тебе ни слова про диету, сахар, почки и ампутацию. Даже не заикнусь. Ты получишь полную свободу есть что хочешь, когда хочешь и сколько хочешь, и я буду молчать. Но взамен ты дашь мне эту бумагу.

Виталик отодвинул стул от стола с таким грохотом, что ножки проскрежетали по линолеуму, и встал во весь рост, нависая над Тамарой:

— Слышь, ты! Ты за кого меня держишь?! Я тебе что, пацан с улицы, чтобы ты меня вот так на понт брала? Я таких бумажек не писал никогда и писать не буду! И не смей мне тут условия ставить, я тебе не собачка дрессированная, поняла?!

— Виталик, — Тамара тоже встала и сложила руки на груди, — ты можешь орать сколько угодно, но это ничего не изменит. Либо ты действительно веришь в то, что говоришь, и тогда тебе ничего не стоит написать эту расписку. Либо ты понимаешь, что я права, и тогда тебе страшно её писать. Третьего не дано. Так что давай принимай решение прямо сейчас. Или пиши, или признай, что я была права и тебе нужно лечиться.

— Да пошла ты! — он махнул рукой, чуть не задев её по лицу, и вылетел из кухни. Тут же включил телевизор на полную громкость, чтобы заглушить любой возможный разговор.

Но Тамара не отстала. Она взяла лист бумаги, ручку и пошла за ним, встала прямо перед телевизором, заслонив собой экран, и повторила спокойно, как заевшая пластинка:

— Виталик, пока ты не напишешь расписку, я не отстану. Ты можешь кричать, можешь топать ногами, можешь разбить телевизор, но я буду стоять здесь и ждать. Ты говоришь, что ты мужик. Хорошо, будь мужиком до конца. Прими ответственность за свои слова и зафиксируй их на бумаге. Или признай, что ты боишься.

Он схватил со стола какую-то газету и швырнул в неё, но газета, не долетев, развернулась веером и плавно спланировала на пол. Он зарычал, как загнанный зверь, огляделся в поисках чего-то более весомого, но Тамара стояла неподвижно, с листом бумаги в одной руке и ручкой в другой, и лицо её было спокойным, как у статуи.

— Ты думаешь, я это оставлю? — шипел он. — Ты думаешь, я такое прощу? Да я с тобой разведусь после такого! Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты меня против себя настраиваешь на всю оставшуюся жизнь!

— Разводись, — сказала она без тени эмоций. — Но расписку ты всё равно напишешь. Потому что иначе ты признаешь, что все твои слова пустая бравада.

Это длилось почти час. Он то орал, то замолкал и уходил в спальню. А она ходила за ним по пятам с этим проклятым листом бумаги, и в какой-то момент Тамара увидела в его глазах растерянность. Не злость, не агрессию, не привычное бычье упрямство, а именно растерянность человека, который привык продавливать любую ситуацию силой и криком, а тут вдруг наткнулся на материал, который не продавливается.

Наконец он остановился посреди комнаты, тяжело дыша и вытирая пот со лба, и вдруг сказал совершенно другим голосом:

— Ладно. Чёрт с тобой. Давай сюда свою бумагу. Диктуй.

Тамара положила лист на журнальный столик, подвинула к нему ручку и медленно, чтобы он успевал записывать, продиктовала тот текст, который придумала заранее, только добавила ещё одну фразу в конце, которая родилась у неё прямо сейчас: «Данная расписка написана мною собственноручно, без принуждения». Виталик писал корявым почерком, ругался сквозь зубы, но писал, и Тамара видела, как муж кусает губы.

Когда он дописал последнюю строчку, он отбросил ручку, как ядовитую змею, и вскочил с дивана:

— Всё, на, подавись! — он схватил лист и швырнул ей в лицо, но она поймала его на лету и аккуратно сложила пополам.

— Спасибо, Виталик, — сказала она всё тем же спокойным голосом. — Я очень рада, что мы друг друга поняли. Теперь ты можешь делать всё, что хочешь, а я больше не скажу ни слова.

Он смотрел на неё выпученными глазами, ожидая, видимо, что сейчас она начнёт злорадствовать, но Тамара просто повернулась и ушла на кухню, оставив его одного.

И вот тут произошло то, чего она не ожидала.

Минут через пятнадцать, когда она мыла посуду, не замечая, что моет одну и ту же тарелку уже четвёртый раз, в кухню вошёл муж. Лицо у него было странное. Будто притихшее, погасшее, как лампочка, в которой перегорела спираль. Он сел за стол, сложил руки перед собой и долго молчал, разглядывая узор на клеёнке. Тамара продолжала мыть посуду, хотя та уже скрипела от чистоты.

— Тома, — сказал он наконец, — я это… я обдумал все, что написал. Ну, в голове прокрутил. И знаешь что? Я представил: а вдруг правда? Вдруг меня, такого… ну, без ноги, слепого… сдадут в этот интернат? И я там один, и никого, и ты не приходишь, потому что я сам так решил и сам написал. И мне стало так страшно, Тома, ты даже не представляешь, как страшно. Я мужик, я не должен бояться, но я представил и меня чуть не вывернуло прямо там, на диване.

Она выключила воду, вытерла руки полотенцем и повернулась к нему:

— Я это и пыталась тебе объяснить полгода, Виталь. Но ты не слушал.

— Я дурак, — сказал он неожиданно просто, без привычного апломба. — Я думал, ты меня просто пилишь, как все бабы пилят своих мужиков, для порядка, чтобы показать, кто в доме главный. А ты на самом деле боялась. За меня. А я… — он осёкся и махнул рукой. — Короче, где там твои таблетки, которые Иван Семёнович прописал? И эта, как её… брокколи. Давай её сюда.

— Ты серьёзно? — Тамара всё ещё не верила, искала в его лице признаки очередной издёвки, но их не было.

— Серьёзнее некуда.

Он поднял на неё глаза, и в этих глазах она увидела нечто такое, чего не видела уже много лет. Того Витальку, за которого выходила замуж, — упрямого, но честного, способного признать ошибку.

— Порви эту бумагу, Том. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы она вообще существовала. Я попробую. Я не обещаю, что сразу стану идеальным пациентом, но я попробую. Буду меньше жрать сладкое, пиво брошу на фиг, буду ходить к врачу и мерить сахар. Только не сдавай меня ни в какую богадельню. Я не хочу там подыхать. Я лучше с тобой, даже на брокколи.

Тамара достала из кармана сложенный лист, развернула его, пробежала глазами по корявым строчкам, и вдруг у неё защипало в носу, но она сдержалась. Нет уж, плакать она будет потом, когда он заснёт и не услышит! А сейчас она взяла бумагу двумя руками и медленно, демонстративно разорвала её пополам, потом ещё раз, и ещё, пока в руках не осталась горстка белых обрывков с синими чернилами, которую она высыпала в мусорное ведро.

— Вот так, — сказала она, отряхивая руки. — И не вздумай больше доводить до такого.

— Не буду, — пообещал он и вдруг встал, подошёл к ней и неуклюже, боком, потому что отвык уже от проявлений нежности, приобнял её одной рукой за плечи, прижавшись щекой к её виску. — Дурак я, Тома. Ты уж прости меня. И за мат прости, и за всё.

— Посмотрим, — сказала она, высвобождаясь из его объятий, чтобы показать: прощение нужно ещё заслужить, а не купить одной фразой. — Посмотрим, Виталик. Покажи делом.

С того вечера прошло два месяца. Виталик действительно начал меняться — не сразу. Срывался первое время, и однажды Тамара нашла в бардачке его машины пустой фантик от шоколадного батончика, и был тяжёлый разговор. Он начал ходить к эндокринологу, исправно мерить сахар глюкометром и записывать показатели в дневник, который Тамара купила ему давно. Сахар постепенно снижался: сначала до пятнадцати, потом до двенадцати, потом до девяти с копейками, и доктор Иван Семёнович, пожилой врач с сорокалетним стажем, который видел сотни таких Виталиковна последнем приёме даже пожал Тамаре руку.

Вечером того же дня они сидели на кухне вдвоём, и Виталик, доедая свою паровую рыбу с овощами, вдруг отложил вилку и сказал задумчиво:

— Знаешь, Том, я тут подумал… Вот если бы ты тогда не прижала меня этой распиской, я бы, наверное, так и продолжал жрать всё подряд. И не знаю, чем бы это кончилось. Может, и правда уже с почками лежал бы. А ты переломила меня. Через бумагу какую-то дурацкую. Психолог хренов.

— Я не психолог. Я просто испугалась за тебя. И за себя тоже, если честно. Я не хотела быть вдовой в сорок лет. И не хотела быть сиделкой при муже, который сам себя угробил. А когда поняла, что слова не работают, пришлось искать другой способ. Лена подсказала, спасибо ей.

— Ленка? — он удивлённо поднял брови. — Это которая твоя подруга-бизнесменша? Молодец баба, слышь. Я на неё раньше косо смотрел, думал, она тебя против меня настраивает. Пусть приходит в гости, я для неё лично брокколи на пару сварю, так уж и быть.

Тамара рассмеялась и поймала себя на мысли, что ей хочется сидеть здесь, на этой кухне, с этим человеком, который сумел остановиться на краю.

— Знаешь что, Комаров, — сказала она, пододвигая к нему тарелку с нарезанным яблоком, — если ты через полгода всё ещё будешь держаться и сахар будет в норме, я, так и быть, испеку тебе твой любимый медовик. Но на фруктозе и без масляного крема. Договорились?

— Договорились, — Виталик взял яблочную дольку, хрустнул ею и вдруг подмигнул Тамаре, как на втором свидании в городском парке много лет назад. — Эх, Томка, если бы ты знала, как я тебя люблю… Даже когда орал матом, всё равно любил. Я просто не умею по-другому, дурак потому что.

— Научишься, — сказала она, вставая из-за стола, чтобы убрать посуду. — У тебя теперь есть время. Много времени. Я тебе гарантирую.