Ключ мягко вошел в замочную скважину, провернулся с тихим щелчком, и Андрей толкнул тяжелую металлическую дверь, пропуская Лину вперед. Она шагнула в прихожую, еще не понимая, что именно видит. В нос ударил запах свежей краски, чего-то древесного, как в мебельных салонах, и полная тишина, в которой их шаги по ламинату отдавались гулко.

Андрей с легкой полуулыбкой, зашел следом, закрыл дверь и прислонился плечом к стене. Скрестив руки на груди он наблюдал за тем, как Лина медленно проходит из прихожей в гостиную.

Просторная, светлая, с огромным панорамным окном на всю стену, диван мягкого серого цвета, стеклянный журнальный столик, а на полу пушистый ковер, в котором ноги утопали по щиколотку. Лина обернулась к нему, глаза огромные, рот приоткрыт, брови взлетели вверх, и она, еще не смея поверить, выдохнула:

— Андрей, ты что, серьезно? Это всё… твоё? Ты купил себе квартиру?

Он качнул головой в сторону коридора. Мол, иди дальше, смотри. Девушка, словно зачарованная, пошла по коридору, заглядывая в каждую дверь. Спальня с огромной кроватью, застеленной белоснежным бельем, с прикроватными тумбочками, на которых стояли лампы с абажуром. Ванная сияющая черным кафелем и стеклянной душевой кабиной, полотенца, свернутые в аккуратные рулоны, бутылочки с шампунем и гелем, как в дорогом отеле. Кухня с мраморной столешницей, с какой-то невероятной кофемашиной, занимающей полстола, с подвесными светильниками над барной стойкой.

Лина замерла посреди кухни, прижимая ладони к щекам, и снова обернулась к Андрею, который неспешно прошел за ней, сунув руки в карманы джинсов.

— Это… это что, правда твоя квартира? — она даже дыхание затаила, ожидая ответа.

А в голове у нее уже вовсю проносились картинки: как она будет приходить сюда каждый день, как будет готовить на этой ослепительной кухне, как будет лежать на этом диване перед огромным окном, как позовет подружек, и они будут пить вино, свесив ноги, и завидовать ей, завидовать отчаянно и бессильно.

Андрей улыбнулся шире, показав ровные зубы, и ответил, растягивая слова, явно наслаждаясь эффектом:

— Нет, Лин, это не моя квартира. Это мой тебе подарок на девятнадцать лет. Я снял ее на целую неделю, специально для нас, чтобы мы могли отметить тут твой день рождения. Только ты и я, и никого больше. Никаких родителей, никаких друзей, только мы вдвоем, целых семь дней.

Он говорил это так, будто преподносил ей нечто грандиозное, нечто невероятно ценное и романтичное, и смотрел в ожидании бурной реакции.

Ну, сейчас она кинется ему на шею, заплачет от счастья, начнет благодарить, целовать, говорить, какой он невероятный и щедрый.

Но Лина замерла посреди кухни, и улыбка, которой она улыбалась секунду назад, когда думала, что он купил эту квартиру, медленно стекла с лица.

Она надеялась на другой подарок. Она полгода намекала ему на новый телефон, последнюю модель с тройной камерой и безрамочным экраном, которая стоила как половина ее нынешней зарплаты.

Она просила всего лишь телефон, и намекала она очень прозрачно: ссылки скидывала в мессенджер, фотографии показывала, говорила — ой, смотри, какой классный, у всех девчонок уже такой, одна я с древним хламом хожу, стыдно доставать при людях.

Андрей кивал, хмыкал, говорил — да-да, посмотрим. И она была почти уверена, что он понял, что он запомнил, что в день рождения он вручит ей коробочку, перевязанную лентой, и она завизжит, запрыгает и сразу же выложит фото в соцсети.

А вместо этого он снял квартиру на неделю. И преподнес это как подарок. Ей.

Лина не подала виду, потому что мама учила ее быть вежливой и благодарной, даже если подарок тебе не по душе. Она изобразила радость, хотя и не такую бурную, как он ждал. Она улыбнулась, кивнула, сказала что-то вроде «ого, ничего себе», прошлась по кухне, провела пальцами по холодной мраморной столешнице, зачем-то заглянула в холодильник, который был пуст и гудел, как белый зверь.

Андрей тем временем уже заливался соловьем. Он рассказывал, как выбирал эту квартиру, как договаривался с риэлтором, как торговался за цену, как планирует заказать еду из ресторана, как они будут лежать в той огромной кровати и смотреть фильмы на проекторе. Он говорил и говорил, и не замечал, что Лина слушает его вполуха, думая о том, что телефон с тройной камерой лежал бы у нее в кармане прямо сейчас, и она бы уже сделала первое селфи и выложила бы с подписью «лучший подарок от лучшего мужчины». А сейчас ей просто хотелось уйти отсюда, уйти домой, к маме, и переварить это разочарование в одиночестве.

Она сослалась на то, что ей нужно срочно домой. Андрей слегка нахмурился, но спорить не стал. Сказал:

— Ладно, езжай, но завтра в десять утра чтобы была здесь.

Она поцеловала его в щеку, быстро, скомкано, и ушла, вызвав такси. Всю дорогу до дома смотрела в окно на проплывающие мимо витрины, и думала о том, какой странный у нее парень. Он же взрослый, ему тридцать, а ей завтра только девятнадцать исполняется.

Дома пахло чем-то сладким, наверное, ванилью. Мать, Татьяна Петровна, хлопотала на кухне. Это была полноватая, добрая женщина. Она месила тесто, поглядывая на экран телефона, где крутился кулинарный ролик, и напевала себе под нос. Лина вошла, бросила ключи на тумбочку в прихожей, стянула куртку и молча плюхнулась на табуретку, подперев щеку рукой и уставившись на старые часы с кукушкой, доставшиеся от бабушки.

— Ну что, показывал он тебе свой сюрприз? — спросила мать, стоя в переднике, на котором были вышиты жирные красные маки. — Ты какая-то притихшая. Обидел, что ли?

Лина сказала недовольно:

— Он квартиру снял, мам. На неделю. Сказал, это подарок мне. Подарок, представляешь? Мы вдвоем там должны жить целую неделю, праздновать мой день рождения.

Татьяна Петровна замерла. Рука с лопаткой зависла над миской, из которой поднимался горячий пар, и она медленно повернулась, прищурившись, как будто не расслышала или ослышалась.

— Как это, квартиру снял? То есть он тебе не телефон купил, не колечко какое-нибудь, не сережки, не платье — он снял квартиру? На неделю? И это он считает подарком? — она задавала эти вопросы один за другим, как заколачивала гвозди, и голос у нее становился все выше и тоньше. — А что ты там будешь делать с ним целую неделю в съемной квартире, а? Ты вообще понимаешь, что это значит? Это какой-то бордель получается, а не романтический праздник, вот что я тебе скажу.

Лина покраснела и уставилась в стол.

— Мам, ну ты чего, мы просто хотели побыть вдвоем, отдохнуть, я же уже взрослая…

— Взрослая! — фыркнула Татьяна Петровна. — Девятнадцать лет, взрослая она. А ему сколько, я еще раз спрошу? Тридцать лет мужику, а он тебя в съемную хату тащит на неделю, как будто ты ему девочка по вызову, извини меня, конечно, за прямоту. Это ненормальный подарок, Лина, совершенно ненормальный, ты хоть это понимаешь? Он бы еще палатку в лесу поставил и сказал вот тебе романтика, дыши свежим воздухом. А сам он где живет? Он же разведенный?

Лина вздохнула, предчувствуя, что сейчас начнется самое неприятное, и призналась:

— Да, он в разводе, у него ребенок от первого брака, алименты платит. И живет пока… с мамой. У них квартира большая, трехкомнатная…

Татьяна Петровна хлопнула лопаткой по столу.

— С мамой? Тридцатилетний мужик живет с мамой после развода? Да ты что, Лина, ты с ума сошла? С мамой! А тебя, девчонку еще, в съемную берлогу заманивает? Да всё ясно как день! Ему негде тебя… принимать, вот он и придумал этот подарок! Квартиру снял! Тоже мне, жених выискался, принц с алиментами и мамой!

В этот момент в кухню вошел отец, Иван Сергеевич, крупный мужчина с густыми бровями. Он услышал последние слова жены, увидел смущенное лицо дочери, оценил обстановку и рявкнул прямо с порога:

— Чего за крики? Кто кого куда заманивает?

Татьяна повернулась к нему, уперев руки в бока, и выпалила:

— А ты послушай, Ваня, послушай! Ухажер ее, тридцатилетний, живет с мамой, а дочери нашей на день рождения снял квартиру на неделю. Вот такой подарок, представляешь? Не телефон, не колечко, не деньгами, а съемную квартиру, где он будет с ней неделю кувыркаться!

Иван Сергеевич налился краской еще сильнее, брови сошлись на переносице в одну сплошную линию, и он гаркнул так, что часы с кукушкой на стене жалобно тренькнули:

— Никуда она не пойдет! Тридцать лет кобелю, а он девчонку молодую в нору тащит. Да я ему сам позвоню сейчас и скажу, куда ему со своим подарком идти!

Лина вскочила с табуретки, лицо у нее пылало, в глазах заблестели слезы от стыда, который вдруг охватил ее целиком. Стыда за Андрея, за эту дурацкую квартиру с огромной кроватью, за то, что она сама не поняла сразу, как это выглядит со стороны. А теперь родители видят в ней наивную дурочку, которую взрослый мужик обвел вокруг пальца.

— Пап, ну прекрати, не надо ему звонить, я сама разберусь! — крикнула она.

— Разберется она! — передразнил отец. — Ты уже разобралась, чуть в съемной хате оказалась! Никаких съемных квартир, никаких недельных гулянок! Пока под нашей крышей живешь будешь делать по-нашему. Я тебя не для того растил, чтобы какой-то тридцатилетний мужик тебя по углам таскал, как девку легкого поведения! Всё, разговор окончен!

Он развернулся и тяжелыми шагами вышел в коридор, и через минуту хлопнула дверь в зал, а потом громко заговорил телевизор. Отец включил новости на полную громкость, что означало высшую степень его недовольства и нежелание продолжать разговор.

Татьяна поджала губы и принялась с остервенением месить тесто. По ее напряженной спине Лина поняла, что мать сейчас тоже распирает от возмущения, просто она решила дать дочери самой переварить произошедшее. Лина постояла посреди кухни, чувствуя себя нашкодившим котенком, потом резко развернулась, ушла в свою комнату.

Нужно было звонить Андрею. Нужно было объяснить ему, что родители не отпускают ее, что отец в ярости, что она не может просто взять и уйти на неделю из дома. Она набрала его номер, прижала телефон к уху и стала ждать, чувствуя, как сердце колотится часто, как у пойманной птицы.

Он ответил после четвертого гудка, голос у него был довольный, расслабленный, на заднем плане что-то шумел то ли телевизор, то ли чайник.

— Да, Лин, ты уже соскучилась? Я тут как раз вещи собираю на завтра, — он хмыкнул и явно ждал, что она сейчас начнет восхищаться квартирой или благодарить его, но Лина выпалила:

— Андрей, я не смогу приехать завтра. Родители не отпускают. Папа сказал, что это какой-то неприличный подарок, что ты меня в съемную квартиру тащишь, и он категорически против. Мама тоже в шоке. Они не разрешают мне уходить из дома на неделю. Особенно… с тобой.

Повисла пауза, а затем Андрей взорвался. Заговорил злым голосом, словно его только что смертельно оскорбили:

— В смысле, не отпускают? Тебе девятнадцать лет исполняется, Лина, какие родители? Ты уже взрослая женщина, ты имеешь право сама решать, куда тебе идти и с кем проводить время! Ты вообще понимаешь, как это дико звучит — «родители не отпускают»? Я ради нас с тобой столько сделал — квартиру нашел отличную, чистую, в хорошем районе. Оплатил всё полностью, продукты заказал, вино купил дорогущее, а ты мне сейчас звонишь и говоришь, что папа с мамой не разрешают? Ты серьезно?

Лина на секунду даже растерялась от напора мужчины и почувствовала себя виноватой, но почти сразу же вспомнила слова отца про девушку легкого поведения и эта вина испарилась.

— Андрей, ну я правда не могу, — попыталась она объяснить еще раз, но он уже не слушал.

— Ладно, я всё понял. Хорошо хоть сегодня предупредила, а то ждал бы тебя завтра, как дурак. Спокойной ночи, Лина. И с днём рождения тебя, что ли.

Он бросил трубку, не дав ей ответить. Лина держала телефон возле уха еще несколько секунд, слушая, как пиликает сигнал отбоя, потом уронила руку на колени, чувствуя себя опустошенной.

А в это время Андрей швырнул телефон на диван, стоявший в его комнате. Той самой комнате в трехкомнатной материнской квартире, где он жил уже год, с тех пор как развелся с Олесей.

Он швырнул телефон на диван, резко выдохнул и повернулся к двери, где уже стояла его мать, которая всё слышала. Пожилая женщина любила подслушивать, с кем и о чем говорит ее сынок.

— Ну что, Андрюшенька, я же тебе говорила, — пропела она, входя в комнату. — Я тебе сто раз говорила — не трать на девок деньги, не балуй их. Они же все одинаковые, что бывшая твоя, что эта девчонка малолетняя. Им только дай, дай. Она денег хотела, а настоящего, душевного подарка оценить не способна. Ты ей романтику, целую неделю счастья, сюрприз, а она морду корчит.

Женщина покачала головой, вздохнула, поправила на плечах шаль и продолжила, понизив голос до доверительного шепота:

— Не вздумай дарить ей телефон. Ты мне говорил, что она намекает на телефон, последнюю модель, дорогую? Еще чего! Обойдется. Ты и так алименты платишь, вон, и ни разу спасибо не услышал от Олеськи своей, только претензии. Им, бабам, только деньги от тебя нужны, только деньги, больше ничего.

Андрей слушал мать, кивая в такт ее словам. На душе у него становилось все пакостнее и одновременно как-то легче. Мать говорила именно то, что он и сам думал, просто стеснялся себе в этом признаться. Все они меркантильные, все хотят только выгоды, все пытаются его использовать, как Олеся использовала. И Лина пытается. Она же, наверное, ждала телефон, а не квартиру и теперь обиделась.

— Ты не переживай, Андрюш, — продолжала мать, вставая и подходя к нему поближе, кладя руку на плечо. — Ты правильно всё сделал. Квартира съемная замечательный подарок, а если она не оценила, значит, пусть ищет другого дурака, который ей дорогие телефоны дарить будет. А ты найдешь себе поумнее, повзрослее, которая не будет на мамочку с папочкой оглядываться. А эта… ну что она, сама-то кто? Ты у меня вон какой красивый, работящий, самостоятельный. Зачем тебе эта соплюшка?

Андрей молча кивнул, потом зло усмехнулся и сказал в пространство, обращаясь то ли к матери, то ли к самому себе:

— Самостоятельный. Это да. Только вот все бабы этого не ценят. Я ей душу, неделю романтики, а она мне что? Родители не отпускают! А на самом деле просто телефон ждала, вот и всё. Ей телефон был нужен, а не я. Понятно теперь всё. Спасибо, мам, ты, как всегда, права.

Пожилая женщина довольно улыбнулась и потрепала сына по голове, как в детстве, когда он жаловался, что учительница его невзлюбила.

— Ну вот и умница, — сказала она. — Иди спать, поздно уже. А завтра… Хочешь, завтра я тебе твоих любимых котлет нажарю, с пюрешечкой? Посидим, отметим, что ты от очередной дуры избавился.

Андрей ответил:

— Давай, мам. Жарь котлеты. Действительно, есть повод.

Прошло три дня. Три дня, в течение которых Лина пыталась дозвониться до Андрея, но он не брал трубку, сбрасывал звонки, не отвечал на сообщения, а на четвертый день просто заблокировал ее номер.

Она сначала переживала, пыталась понять, что она сделала не так, прокручивала в голове тот разговор сотню раз, пересказывала его подружке.

На пятый день девушка проснулась с непривычным чувством облегчения и покоя. Как будто туман в голове рассеялся, и она увидела всю ситуацию четко, без розовых очков.

Взрослый тридцатилетний мужчина, живущий с мамой, разведенный, с ребенком и алиментами, дарит ей на день рождения недельную аренду квартиры. Дарит не ей, а себе, потому что ему нужно где-то быть с девушкой, ведь к маме он ее привести не может. Это же очевидно! И это не подарок, это просто способ провести с ней время, красиво упакованный в обертку из «романтики» и «сюрприза». А если бы родители промолчали, если бы она поехала, — что было бы через неделю? Он бы вернулся к маме, в свою комнату с журналами и кофейной чашкой, а она бы ждала следующего «подарка», следующей съемной квартиры, следующего раза, когда ему будет удобно.

Лина села на кровати, обхватив колени руками, и вдруг расхохоталась, но этом смехе было больше злости, чем веселья. Надо же, как она себя вела! Ждала телефона, намекала, надеялась, а он вместо этого снял хату на неделю и назвал это подарком. Подарком, который нужен был только ему самому.

Она взяла телефон, открыла чат с Андреем. Сообщения не доставлялись, он ее заблокировал. И тогда она написала короткое письмо на его почту, которое заканчивалось словами: «Я надеялась на телефон, а ты решил мной попользоваться, под видом подарка. Спасибо, но нет. Прощай».

И с тех пор они больше не общались. Андрей, получив это письмо, прочитал его матери. Женщина кивнула с видом всезнайки: «Вот видишь, я же говорила — телефон ей нужен был, а не ты. Они все такие, сынок, все до одной».

И он остался при своем мнении, что все бабы меркантильные су.чки, а он честный и романтичный мужчина, которого никто не ценит. И продолжал жить с мамой, платить алименты и высматривать среди девушек ту самую, которая полюбит его за душу, ничего не требуя взамен.