Ночь в поселке стояла душная, хотя был только май. В большой спальне нового добротного дома, сложенного из желтоватого силикатного кирпича, маета держала молодую женщину, гоняла по широкой супружеской кровати. Простыня под ней давно смялась во влажный ком, подушка стала горячей.

Женщина села на постели, убрала прилипшие к вискам светлые волосы, бездумно уставилась на окно. Окно распахнуто настежь, а легкие занавески в бледно-голубой цветочек висят недвижимо, даже не колыхнутся. Только где-то далеко, за огородами, едва слышно пробовал голос одинокий соловей, да и тот умолкал надолго, будто ему тоже лень петь в такую духотищу.

С кухни, отделенной от спальни коридором, долетал неровный мужской гул, звон стаканов, грубый смех. Муж в очередной раз позвал Толяна, дружка своего закадычного, механизатора из соседней бригады. Сидели они там который час, обмывали окончание посевной. Посевная в этом году выдалась нервной, дожди то заряжали, то вдруг наступал такой сушняк, что пыль за трактором столбом стояла.

Молодая женщина, которую звали Полиной, тяжело вздохнула, спустила с кровати босые ноги. Деревянный крашеный пол приятно холодил ступни. Она накинула прямо поверх длинной, до щиколоток, ситцевой ночнушки халат и пошла на кухню. Пить хотелось нестерпимо, во рту пересохло, как в печной трубе. Холодной воды, прямо до ломоты в зубах, хотелось.

Она уже подошла к кухонной двери, взялась за алюминиевую ручку и вдруг застыла. Дверь была притворена неплотно, оставлена широкая, в ладонь, щель, и голос мужа, Сергея, долетал отчетливо, каждое слово ложилось на сознание, как камень. Сергей рассказывал Толяну, захлебываясь от самодовольного смеха, перемежая слова матерком для пущей выразительности.

— …прибегает эта дура, юбка — во, едва задницу прикрывает, конопатая вся, распаренная, как после бани, — голос Сергея рокотал сыто и довольно, — бумажку мне тычет от главы, мол, распоряжение, срочно перегоняй К-700 на дальнее поле, к Кривому логу. А я только заглох, в тенёчке сижу, перекур устроил. Ну, думаю, успею. Она бумажку-то протягивает, а сама лыбится, глазками зырк-зырк. Я ей: «Мариш, а ты че это такая нарядная по полям бегаешь?» А она, мол, «отчеты в администрацию отвезла, да вот глава попросил заодно и тебе передать».

Полина стояла возле двери, и холод начинался где-то в солнечном сплетении, растекался по животу, по ногам, а потом вдруг ударил в голову ледяной волной, несмотря на то что в доме стояла духота. Ладонь, сжимавшая ручку, взмокрела.

— Я ее, значит, за руку цап, — продолжал Сергей за дверью, и слышно было, как он грохнул стаканом по столу, видать, показывал, как именно цапнул, — и к себе, в кабину. Она для виду повизгивает: «Сереж, ты че, Сереж, пусти, мне еще на почту забежать надо!» А я уже рычаг газа вперед, и мы с ветерком, Толян, по кочкам, через межу, к той лесополосе, что у оврага. Там дубы старые, тень такая, трава мягкая. Остановил. Ну, думаю, распоряжение подождет.

Толян гыгыкнул, судя по звуку, разлил еще.

— А она? — спросил он с пьяным интересом.

— А че она? Она только для блезиру поломалась, а потом сама меня за шею ухватила. Ох, Толян, и покувыркались мы с ней на славу. У нее, скажу тебе, родинка такая вот тут, пониже спины. Я уж эту родинку давно знаю, еще до свадьбы своей изучал. Ну и теперь вспомнил, убедился — не пропала, на месте.

Полина разжала пальцы на ручке. Забыла, зачем шла. Забыла про жажду, про воду. Все это стало мелким и совершенно неважным. Она беззвучно, как привидение в своем мятом халате, развернулась и пошла обратно в спальню. Ноги не слушались, перед глазами плыли цветные круги, но она ни разу не споткнулась, не задела плечом косяк. Тихо двигалась, как мышка.

В спальне Полина легла поверх смятой простыни, поджала колени к груди, обхватила их руками и стала трястись. Мелкая противная дрожь била ее, зубы начали выбивать чечетку.
Сколько она уже перенесла от своего ненаглядного Сереженьки, а все мало! Что с дружками своими может до утра куролесить, знала. Что с поселковыми девицами любит пошутить, пообжиматься, а то и дальше зайти, тоже знала. Глаза-то не зашьешь, уши не заткнешь, люди вокруг живут, шепчутся, посмеиваются. А она терпела, потому что любила. Так любила, глупая девчонка, когда замуж выходила девятнадцати лет от роду, что на все глаза закрыла.

Они вместе в поселковой школе учились, он на два года старше. Полина тогда была незаметной, тихой десятиклассницей с длинной русой косой и обкусанными от смущения губами.
А Сергей Белов звезда. Высокий, плечи уже развернулись, как у взрослого мужика, волосы темные, чуть вьются, глаза наглые, карие с золотинкой. улыбка сверкнет, и все девчонки штабелями укладываются. Он на переменах ходил по коридору, как хозяин, засунув руки в карманы. Полина тайком провожала его взглядом. Дома перед зеркалом репетировала: «Привет, Сереж. Здравствуй, Сергей». Язык заплетался от одного мысленного представления, что он может остановиться и спросить ее о чем-то.

А он не останавливался. До выпускного. На выпускном была дискотека в клубе, душном от одеколона «Саша» и девичьих сладких духов. Играл магнитофон, мигали старые цветомузыкальные лампы. Полина стояла у стены в новом голубом платье, и боялась даже дышать. И вдруг он подошел. Сам. Протянул руку ладонью вверх и сказал: «Потанцуем, Малинина?» — фамилию ее назвал.
У Полины сердце упало куда-то в живот, ноги стали ватными, но она подала ему вспотевшую ладошку и пошла. Он прижал ее к себе под медленную песню, и она слышала, как гулко стучит его сердце, вдыхала его запах и думала, что умрет сейчас от счастья.

С того вечера и началось. Завертелось. Он провожал ее, целовал у калитки так, что искры из глаз, а она была на седьмом небе. После училища предложение сделал, красиво, с букетом полевых ромашек: «Выходи за меня, Поль, не пожалеешь».
Она не раздумывала. Родители ее отговаривать пытались, особенно мать. «Он же гулящий, Полька. У него девок полно было, и после тебя будут, не удержишь ты его, сердце надорвешь».
Куда там! Поля слушать не стала. Любовь — она слепая, глухая, шальная.

Свадьбу сыграли в конце августа, шумную, богатую. Свекор, Илья Петрович, мужик крепкий и хозяйственный, расстарался. Гуляли в новом доме, который они с сыном строили почти три года. Дом и впрямь вышел добротный: пять комнат, кухня большая, веранда застекленная, отопление провели, санузел внутри, а не будка во дворе. Редкость по тем временам в их поселке. Сергей на руках внес Полину через порог, и она чувствовала себя принцессой из сказки.

Через год родился Пашка. Здоровый горластый мальчишка с отцовскими карими глазами. Полина счастливая ходила по дому, укачивала сына, пела ему колыбельные. И казалось — вот она, жизнь настоящая, та самая, о которой и мечтать не смела. Свекровь, Нина Васильевна, женщина суровая, но справедливая, помогала. Брала Пашку к себе, когда Полина работала.

Потому что сидеть дома Полине не пришлось. Сергей-то выучился на механизатора и в поселок, за баранку трактора. А Полина спустя год после рождения Пашки устроилась на ферму. Оператор машинного доения — красиво звучит, по бумагам, а по факту — доярка. Вставала в четыре утра, когда еще темень кромешная, бежала через весь поселок к ферме, надевала синий халат, заходила в коровник, где теплое густое дыхание скотины смешивалось с запахом навоза и молока. Надевала доильные стаканы, мыла, чистила, таскала тяжелые бидоны, руки к вечеру гудели, спина каменела. Платили сносно, да и муж зарабатывал хорошо. Жить можно было бы прекрасно, если бы не одно «но».

Звоночки начались рано. Сначала Сергей начал задерживаться то в гаражах после работы, то у друзей. Приходил под утро, веселый, от него пахло водкой и женскими духами. Полина спрашивать боялась, боялась услышать правду. Она стирала его одежду и делала вид, что ничего не замечает. Потом уже и заметать перестала. Как-то раз пришла в гараж, обед ему принесла в термосе, а он там с продавщицей из сельпо, Раей. Полина термос поставила на верстак и ушла молча. Он потом пришел домой злой, кричал: «Чего позоришься, дура, перед людьми? Ничего у меня с ней не было, просто чай пили!» А она кивала и верила. То есть заставляла себя верить, потому что правда была невыносимой.

И вот теперь этот ночной разговор за дверью, такой откровенный, со смакованием подробностей про Маринку из администрации, про родинку пониже спины…
Маринку она знала. Та еще штучка. На год старше Полины, яркая, рыжая, бесстыжая. Еще в школе Сергей с ней крутил, обжимались по углам, вся школа знала. И вот, значит, вспомнил старую любовь. А может, и не вспомнил, может, и не забывал вовсе.

Полина тряслась в кровати после услышанного разговора и понимала, что не будет ей счастья. Не будет никогда! В соседней комнате, в детской, раскинувшись поперек кроватки, спал Пашка, светлые волосики слиплись на лбу, розовый рот приоткрыт. А отец его в это время… Как не любил ее Сережа, так и не любит. А она-то, дура, все ждала чего-то. Думала, перебесится, остепенится. Не остепенился. И не остепенится никогда!

За стенкой загрохотало, уронили что-то. Потом голоса переместились в коридор. Долгие пьяные прощания, хлопки по плечу, мат-перемат. Толян наконец убыл, завелся мотор его старого «Ижа», треск разнесся по всей улице, взбудоражил соседских собак, и мотоцикл утробно затарахтел в сторону его дома. Сережа протопал в спальню, тяжело дыша перегаром, стянул с себя штаны, промахнулся мимо стула, оставил их на полу, рухнул рядом с Полиной на кровать, продавив матрас до пружин, и через минуту уже храпел, запрокинув голову.

Полина лежала без сна до самого рассвета. За окнами посерело, запели петухи и коровы начали мычать по дворам. Скоро на дойку.

Утром она не подала виду. Ни словом, ни духом. Заставила себя встать, умыться, натянуть джинсы и футболку. Вышла на кухню, где вчера стоял дым коромыслом, перемыла гору посуды, открыла окно, выгнала дух перегара и вчерашней закуски. Сергей проснулся поздно, помятый, хмурый, выпил рассолу, буркнул что-то неразборчивое и ушел в гараж. У него сегодня тоже работы хватало, технику после посевной перебирать, смазывать. Полина собрала Пашку, отвела его к свекрови. Нина Васильевна встретила приветливо, внука сразу повела кормить блинами, а Полина побежала на ферму.

Смена тянулась бесконечно. Она машинально подключала аппараты, следила за вакуумом, обмывала вымя, переходила от одной коровы к другой, а мысли были далеко, вернее, крутились вокруг одного и того же. Доярка тетя Люба что-то рассказывает про свою рассаду, а Полина кивает, а сама видит перед собой только карие нахальные глаза мужа и слышит его голос: «родинка такая вот тут».

Злоба закипала в душе не сразу, а постепенно, как вода в чайнике. Вот еще тепло, вот уже горячо, а потом вдруг забурлило, захлестало через край. Жгучая, черная злоба. Копилась она годами, застаивалась, и вот теперь нашла выход.

Зачем он женился на ней? Зачем губил молодость, привязывал к себе ребенком, домом, если никогда, ни дня, ни минуты ее не любил? Ведь чувствовала же, знала, что не любит так, как она его. Обожал он ее тело сначала, чистоту девичью, покорность, да и то быстро наскучило. А у нее душа переворачивалась от каждого его взгляда. Почему она должна страдать? Из-за его подлой, кобелиной натуры? Ради чего? Ради сохранения семьи, где слышны эти мерзкие откровения за дверью?

И вдруг среди этого кипения посетила ее страшная мысль. Не отдаст она его никому. Только смерти. А за смертью последует и ее погибель, но это уже неважно. Свобода. От страданий, от унижений, от ожидания, от страха, который каждый вечер заползает в дом вместе с мужем.

Она не пошла домой. Ноги сами понесли ее через поселок, мимо школы, мимо покосившегося забора старухи Гавриловны, к родительскому дому. Мать копала грядки на огороде, распрямилась, увидела дочь, удивилась.

— Поль, ты че в такую рань? У тебя ж смена до пяти. Случилось чего?

— Нормально все, мам. Отпросилась пораньше. Дай, думаю, проведаю.

Валентина Андреевна сразу поняла, что что-то не то. Лицо у дочери было серое, даже губы побелели. Но приставать с расспросами не стала, знала характер. Не ответит, только захлопнется. Зашли в дом, мать засуетилась, чайник поставила, пряников выложила. Полина села на табурет, сложила руки на коленях, помолчала, а потом спросила будничным таким голосом:

— Мам, а у тебя крысиный яд остался? Ты ж в прошлом году крысу в сарае травила.

Валентина Андреевна замерла с заварником в руке.

— Остался, а как же. Я его в бутылочку пересыпала, в сарайчике храню. Та крыса-то, зараза, хитрая попалась, пропала куда-то. Я даже не знаю, куда делась, как почуяла, гадина. Лежит порошок белый, без надобности. А тебе зачем, Поль? Никак у вас крысы завелись? Это от Петровны наверняка, от соседки вашей. Она же свиней держит, вот от нее и лезут. У нее прошлым летом всю курятню передавили, а она и не чешется…

Мать все сокрушалась про крыс, про Петровну, про то, что надо бы травить всем поселком сообща, а Полина сидела, не вслушиваясь, ждала паузы. Дождалась, встала.

— Да, мам, у нас тоже погрызли кое-что. Я пойду заберу.

В сарайчике пахло прелым сеном и куриным пометом. На полке, среди пустых стеклянных банок, нашла пузырек с белым порошком. Полина взяла пузырек и вернулась в дом попрощаться. Мать смотрела на нее с тревогой, но Полина улыбнулась, сказала, что Пашку завтра приведет, и быстро ушла.

Шла домой, и в голове было странно пусто. Ни страха, ни сомнений. Только решение. Дома она первым делом зашла в спальню, достала пузырек, посмотрела на просвет. Потом пошла на кухню, открыла холодильник. Домашний хлебный квас стоял в трехлитровой банке, любимый напиток Сережи. Он, как придет с работы, так сразу к холодильнику, кружку алюминиевую свою нальет и стоит, пьет, аж кадык ходуном ходит. Полина аккуратно отлила немного кваса в пиалу, высыпала туда содержимое пузырька, размешала до полного растворения. Потом вылила обратно в банку и поставила в холодильник. Все. Дело сделано.

За Пашкой к свекрови она не пошла. Позвонила на мобильный Нине Васильевне, сказала: «Мам Нин, можно Пашка у вас переночует? У меня голова разболелась, сил нет». Та, конечно, согласилась, любила внука до дрожи, готова была его хоть каждый день забирать. Полина осталась в доме одна.

Сергей вернулся вечером, пропыленный, усталый, но в хорошем настроении. Еще бы, после вчерашних посиделок и «подвигов» в лесополосе настроение у него всегда было благодушное. Полина сидела в комнате, делала вид, что читает книгу, хотя строчки плыли перед глазами. Он прошел на кухню, шумно открыл холодильник.

— О, квасок! Холодненький. То, что надо.

Полина встала и пошла на кухню. Встала в дверях, сложив руки на груди. Смотрела. Он налил полную кружку, поднес ко рту.

И тут перед ее мысленным взором пронеслось все: его лицо в судорогах, пена на губах, хрипы, скорая, вой сирены, похороны, она в черном платке у гроба, Пашка спрашивает: «Где папа?» Тюремная камера, баланда, решетка на окне. Или хуже: он не умирает, а мучается, остается инвалидом, она сидит у его постели, меняет судна, кормит с ложки, и он проклинает ее каждый день.

В последний момент, когда кружка уже коснулась его губ, Полина рванулась вперед, перегнулась через стол, выбила кружку у него из рук. Алюминий грохнулся об пол, квас коричневой лужей растекся по крашеному дереву, забрызгал ей голые ноги.

Сергей отшатнулся, недоуменно заморгал светлыми ресницами. На его лице еще играла остаточная полуулыбка от предвкушения холодного питья, но в глазах уже загоралась тревога.

— Ты че, Поля? Сдурела? Чего устроила?

Он смотрел на разлитый квас, потом на ее белое, без единой кровинки лицо, и какая-то догадка начала медленно проступать сквозь непонимание. Полина видела, как сужаются его зрачки, как напрягаются желваки на скулах.

— Ты че туда добавила, Полина? — тихо спросил он, и голос у него сел. — Слабительного, что ли, какого? Обиделась за что-то? Это глупо, Полин, это по-детски, слышишь?

— Не слабительного, — ответила она, и губы у нее двигались плохо, будто замерзли на морозе. — Яду крысиного. Не могу больше, понимаешь? Не могу.

Он стоял, смотрел на нее, и выражение его лица менялось, как в калейдоскопе. А она говорила, и слова падали, тяжелые, как булыжники:

— Я ночью все слышала. Как ты Толяну про Маринку рассказывал, про лесополосу, про родинку. И до этого сколько было, я все знаю. Про Раю знаю, Верку с почты, Наташку-продавщицу. Думаешь, я слепая? Я все эти годы глаза закрывала, жила, мучилась, а ты… Так сдохни теперь.

Последние слова она не сказала, а выдохнула с каким-то шипением. Сергей шагнул к ней, лицо его перекосилось. Он поскользнулся на луже кваса, потерял равновесие, взмахнул руками, но устоял. Схватил ее за плечи, замахнулся. Полина зажмурилась, ожидая удара. А он не ударил. Разжал пальцы, оттолкнул ее от себя так, что она ударилась спиной о косяк, и выскочил из дому. И пропал. Только калитка стукнула.

Полина сползла по косяку на пол, прямо в холодную лужицу кваса, уткнулась лицом в ладони и разрыдалась.

Сергей бежал через поселок, не разбирая дороги. Мимо гаражей, мимо клуба, где когда-то на танцах выбрал ее из всех, такую чистенькую и трепетную. За околицу выскочил, дальше, к оврагу, что разрезал поля надвое. Там и рухнул прямо на землю, на молодую траву, сел, обхватил голову руками, закачался вперед-назад.

А вокруг теплынь, белые облака низко висят над горизонтом, некоторые поля уже зеленеют первыми всходами, овраг зарос дикой малиной, пахнет землей и цветущим разнотравьем. Птицы орут как оглашенные, радуются жизни. А у него земля из-под ног ушла.

Сидел он в овраге и думал. Сначала была обида. Как она могла? Мужа родного крысиным ядом потравить! Это ж какая лютая баба оказалась. Убила бы, и что? Сидела бы, сына без матери оставила. А он бы лежал в земле сырой, и черви бы его точили.

Но потом обида сменилась странным пониманием. Довел! Сам.
Он вспомнил ее лицо сегодня, когда она выбила кружку. Там не было истерики, не было бабского визга. Там была страшная решимость человека, которому нечего терять. Она действительно была готова. И его убить, и в тюрьму сесть. Лишь бы только прекратить эту муку. Что же он с ней сделал, если она, всегда тихая, мягкая, прощающая, дошла до такой черты? Злости на нее почему-то не было. Была тошнота к самому себе.

Он вдруг, как наяву, увидел их первую встречу на том выпускном. Она в голубом платье, глаза огромные, испуганные, и так смотрела на него… Будто он Бог. А он понял, что она особенная. Чистая. Невинная. Не то что другие, которые сами на шею вешались. И женился он на ней потому, что она была лучше всех. И дом построил и сына родили. Хорошего пацана.

А потом что? А потом стало скучно. Скучно ему с ней, правильной, домашней, предсказуемой. Душа просила праздника, драйва, адреналина. Вот и мотался по бабам, как последний… Натура, видите ли, разгульная. Сам не знает, чего хочет. То ли свободы, то ли семьи. И ломал все, что строил. И ее ломал.

Когда совсем стемнело, он поднялся, отряхнул штаны и пошел обратно. Шел долго, ноги не несли, подходил к дому, как к эшафоту. Она сидела на крыльце в темноте. Не спала, ждала его. Видимо, с того самого момента, как он выбежал, так и сидела, не двигаясь. Даже кофту не одела, хоть ночь выдалась прохладная.

Сергей подошел, сел рядом на ступеньку, достал сигареты, закурил. Молчал долго. Она тоже молчала. Наконец он заговорил, глядя в черное небо, где уже высыпали звезды.

— Я уеду, Поль. В город уеду. Завтра же расчет возьму и уеду. Живите тут с Пашкой. Батя с мамкой помогут, не пропадете. Деньги слать буду. А ты… коль хочешь, разводись. Права ты, полностью права. Я тебя обижал крепко, а ты… Ты страшное задумала, а злиться на тебя по-настоящему я не могу.

Полина сидела, замерев. Слезы текли по щекам, но она не всхлипывала, молчала. Он докурил, бросил окурок в жестяную банку из-под кофе, что стояла на крыльце вместо пепельницы, встал, ушел в дом и начал собирать спортивную сумку.

На следующий день по поселку поползли слухи. Слухи распространялись быстрее ветра. Серега Белов, первый парень на деревне, завидный жених в прошлом, а ныне тракторист и гуляка, взял и сорвался в город. Бросил жену молодую, Полину Малинину, теперь уже Белову, бросил сына малолетнего. Люди судачили у магазина, на ферме. Чего это он? Вроде жили нормально, ровно, дом новый, хозяйство, ребенок. Поссорились, что ли, крепко? Так все ссорятся, мирятся. Не в город же бежать сломя голову?

К Полине приходила и свекровь, встревоженная, ничего не понимающая. Допытывалась: «Что стряслось-то, Поля? Чего Серега как с цепи сорвался? Я его таким никогда не видела. Уехал, как на войну, глаза дикие, сказал только: «Мам, присмотри за моими, я уеду на заработки, так надо». Ты мне скажи, может, поругались? Может, он тебя чем обидел?» Полина молчала, как истукан, только качала головой: «Все нормально, мама Нина, правда. Он просто решил денег заработать в городе». Свекровь не верила, но отстала. Понимала, что не скажет правду сноха.

Через месяц пришло письмо. Обычный бумажный конверт, на нем адрес написан неровным, пьяным, что ли, почерком. Сергей писал: «Здравствуй, Полина. Не звонил, потому что не хочу разговаривать. В письме лучше. Устроился на завод в областном центре, в литейный цех. Живу в общаге, комната на троих, нормально. Деньги первым переводом уже отправил, должны дойти. Я тут думаю много. Жизнь свою хочу пересмотреть. Если не вернусь, значит, не судьба. Сергей». И все.

Но деньги действительно пришли. И потом приходили регулярно, раз в месяц. Полина эти переводы не тратила, складывала на сберегательную книжку. На черный день, как говорится. Хотя куда уж чернее.

Два года она жила одна. Вернее, не одна, а с Пашкой, которому уже стукнуло шесть, и он пошел в первый класс. Школа та же, поселковая, где когда-то учились они с Сергеем. Пашка рос смышленым, бойким, спрашивал иногда: «А папа когда приедет?» Полина отвечала: «Работает папа, много работает, чтобы у нас все было». И показывала переводы. Пашка кивал серьезно.

Сама она маялась. Днем еще ничего, работа на ферме выматывала физически. А вот ночью… Ночью дом казался огромным и пустым. Она лежала на их супружеской кровати, теперь уже одна, и вспоминала. Вспоминала все: и хорошее, и плохое. Как он ее целовал на тех танцах, как носил на руках, как смеялся, запрокинув голову. И как пахло от него чужими духами. И как звякнула о его зубы алюминиевая кружка, выбитая ею. А яд в пузырьке она выбросила на следующее же утро, утопила в выгребной яме за огородом. Она не могла простить ему измен, но и себе не могла простить того, что чуть не стала убийцей.
Вот так и жила — между любовью и стыдом, между тоской и обидой. Развод не оформляла. Ходила замужней женой при живом, но отсутствующем муже. Свекровь со свекром помогали, забирали Пашу, давали денег, но в их глазах Полина читала немой вопрос, на который у нее не было ответа.

А Сергей в это время жил в городе. Первые полгода он словно с цепи сорвался. Общага, завод, получка, холостяцкая свобода. Поначалу даже радовался — никто не пилит, никто не ждет, никто не смотрит с молчаливым укором. Заглядывался на девушек, в городе они были ярче, смелее, доступнее. Пару раз крутил короткие, ни к чему не обязывающие романы. Но быстро остывал. Одна была слишком громкая, другая слишком меркантильная, третья просто глупая. С ними было скучно уже на второй день. Они не знали, что такое запах парного молока на рассвете, что такое гул трактора в поле и первая борозда, ложащаяся под плуг. Им нужны были рестораны, клубы, тряпки, а ему… Ему вдруг до одури захотелось домой.

Это осознание пришло не сразу, а как-то постепенно подкралось. Сначала он просто перестал замечать городских красавиц. Потом начал звонить матери и подолгу расспрашивать про Пашу, про поселок, про новости, но напрямую про Полину спросить боялся. А потом понял, что каждую ночь, засыпая в прокуренной общаге под храп соседей, он видит один и тот же сон: их дом, летний вечер, Полина в легком сарафане оборачивается и смотрит на него. Не с укором, не со страхом, а просто смотрит. И в этом взгляде все.

Он понял: она нужна ему. Нужна до скрежета зубовного, до боли в груди. И Пашка нужен. А все эти гулянки, интрижки, адреналин — это шелуха, пустое, проходящее. И стоило ли из-за всего этого ломать свою и ее жизни? Доводить человека до ручки так, что она за яд хватается?

Через два года он взял расчет на заводе, собрал нехитрые пожитки в ту же спортивную сумку, с которой уезжал, и сел в рейсовый автобус. Ехал и всю дорогу волновался, как мальчишка.

Автобус въехал в поселок под вечер, солнце висело низко, золотило пыль на дороге и окна домов. Остановился на площади у сельсовета. Сергей вышел, размял затекшие ноги, закинул сумку на плечо и пошел не к родительскому дому, не к матери с отцом, а по старой знакомой улице, к своему дому. К ней.

Полина в это время поливала грядки. Стояла спиной к калитке, в том самом стареньком сарафане, босая, загорелые ноги облеплены влажной землей. Тонкая струя воды из лейки дрожала в воздухе, разбивалась о зеленые огуречные плети. Скрипнула калитка, Полина обернулась.

Лейка выпала из ее рук, глухо ударилась о землю, вода хлынула на грядку, размывая чернозем. Она увидела его! Такого же красивого, только похудевшего, с новыми морщинками у глаз, в незнакомой городской куртке, с той самой сумкой. Он стоял и смотрел на нее, не решаясь сделать шаг.

— Вернулся, — прошептала она одними губами, но он услышал.

— Вернулся, Поль, — сглотнул он. — Как и писал, все пересмотрел, все понял. Я два года думал. Не было дня, чтоб не думал. Знаю, что виноват, знаю, что прощения мне нет. Но если примешь… Все по-другому будет. Не будет у тебя больше повода… травить меня, клянусь тебе. Чем хочешь клянусь. Больше никогда. Ни на кого даже не взгляну. Только ты. Только вы с Пашкой.

Полина стояла, и слезы катились у нее по лицу. Она не вытирала их, просто стояла и смотрела на него. А он сделал еще шаг, и еще, и обнял ее, крепко, до хруста, уткнулся лицом в ее волосы, пахнущие солнцем и травами.

Пашка вышел на крыльцо, увидел отца, закричал: «Папка!» — и кинулся к нему. Сергей подхватил его одной рукой, другой продолжая прижимать к себе Полину. Так они и стояли втроем посреди двора, под вечерним солнцем, а соседка Петровна, что держала свиней, смотрела на это в щелочку забора и укоризненно качала головой, бормоча про возвращение гуляки.

Ночью, когда Паша с Полиной, утомленной переживаниями, уснули, Сергей вышел на крыльцо. В одних семейных трусах, босиком. Потянулся, сел на верхнюю ступеньку, закурил. Смотрел на темный поселок, на редкие фонари, на звезды, на все это такое знакомое, родное, что в груди щемило. И думал. Как жил там, в городе, как поначалу засматривался на девушек, как пытался забыться в работе, в выпивке, в случайных знакомствах. А потом, через полгода где-то, как отрезало. Начал просыпаться по ночам и искать еее на кровати. А рядом только чужие люди, равнодушные стены. И тянуло его домой, как магнитом. К жене, которая его чуть не отравила от отчаяния. К сыну, который рос без него. К этой земле, к этому дому, к этой жизни.

Он понял главное: все его метания, измены, гулянки — это все труха, пыль. А настоящее здесь. Это она, Полина, которая через все прошла и все равно ждала, все равно любила. Он докурил, бросил окурок в жестянку, поднялся. Завтра пойдет, попросится обратно в бригаду. Уборочная не за горами, трактористы нужны позарез, возьмут. А вечером они втроем пойдут к родителям. И начнется новая жизнь. Которую он уже не просрёт. Ни за что.