– Алён, я не ослышался? – Глеб отодвинул чашку с недопитым латте так резко, что немного пролил на блюдце, и уставился на неё поверх очков в тонкой золотистой оправе. – Ты серьёзно сейчас говоришь? Беременна? От меня?

Алёна спокойно смотрела, как он занервничал. Ей даже немного смешно стало от того, как быстро слетела с него уверенная в себе оболочка сорокапятилетнего успешного архитектора, обнажив растерянного мальчишку, который совершенно не знает, куда девать руки и как строить фразы.

– От тебя, Глеб, от тебя, – она отпила свой капучино. – Ты не переживай так, я не за тем позвала, чтобы с тебя алименты требовать или в ЗАГС тащить. Просто хотела, чтобы ты знал. Посчитала, что ты имеешь право.

Глеб снял очки, протёр их краешком салфетки, хотя они были идеально чистыми, и снова водрузил на нос. Этот жест она видела десятки раз за те два года, что они встречались раз в две недели, пока жена Глеба была уверена, что у него заседание архитектурного совета или ночные консультации с заказчиками из регионов.

– Алён, ну подожди, подожди… – он заговорил тише, наклонился над столом, его лоб прорезала глубокая складка, которую она раньше почему-то не замечала. – Ты же понимаешь, что я… У меня Оксана, у меня дети почти взрослые, я не могу вот так просто взять и… Это какой-то абсурд, честное слово. Мы же с тобой обсуждали, что всё под контролем. Ты говорила, что таблетки пьёшь.

– Ну значит, подвели меня таблетки, бывает, – Алёна пожала плечами, сцепила пальцы в замок и положила на них подбородок, глядя на Глеба. – Да и вообще, Глеб, что ты так всполошился? Я же русским языком говорю: рожаю для себя. Не нужны мне твои деньги, не нужно, чтобы ты разводился и бежал ко мне с чемоданами. Живи со своей Оксаной, жди внуков, будь счастлив. Я просто информирую. Думала, тебе будет не всё равно, но, похоже, ошиблась.

– Да нет, ну подожди… – Глеб взъерошил волосы, его всегдашняя аккуратная стрижка потеряла форму. – Ты говоришь для себя, а это же огромная ответственность, это же на всю жизнь. Ты вообще понимаешь, на что идёшь? В сорок один год рожать…

– У меня уже есть дочь, Глеб, – перебила его Алёна. – У меня есть Майя, ей девятнадцать, она взрослый человек и живёт отдельно. Так что, я в курсе, что такое дети и как с ними обращаться. И в сорок один год я это осознанно выбираю.

Она не повышала голоса, но каждое слово падало как гильотина – чётко, отрезая все его невысказанные аргументы, все его «ты что, с ума сошла» и «это неразумно».
Глеб сидел, потирал ладонь, и Алёна видела, как в его голове лихорадочно крутятся мысли. Наверняка подсчитывает риски, прикидывает, как это может аукнуться ему в будущем, не надумает ли она через пару лет подать на установление отцовства и потребовать долю в его немаленьком состоянии.

– Ты решила окончательно? – спросил он после затянувшейся паузы, во время которой официантка успела подойти и спросить, не нужно ли им ещё что-нибудь. – Врачи сказали, что всё нормально, что рисков нет?

– Я у хорошего доктора наблюдаюсь, Глеб, в «Мать и дитя» на Севастопольском. Знаешь, наверное, клиника известная. Там говорят, что с моими анализами и с моим здоровьем можно хоть двойню рожать, я вполне сохранна для своего возраста, не надо меня в старухи записывать раньше времени. УЗИ уже сделали, сердцебиение есть, всё развивается как надо, десять недель.

Глеб кивнул, судорожно вздохнул.

– Хорошо, пусть так, – сказал он. – Если ты так решила, я не имею права тебе указывать. Но, Алён… если вдруг что-то понадобится, какие-то врачи, какие-то деньги, что-то серьёзное – ты мне скажи, ладно? Я постараюсь помочь, чем смогу.

– Договорились, – она кивнула, хотя в глубине души прекрасно понимала, что звонить ему не будет, не станет унижаться и просить, потому что эта его помощь будет пропитана страхом и неловкостью, а ей такого не надо. – Спасибо за честность. И прости, что так вышло. Я правда не планировала, если что.

Они допили кофе, Глеб расплатился. Вышли на улицу, где пахло выхлопными газами, и разошлись в разные стороны. Он к внедорожнику, она к своему припаркованному «тигуану».

Вечером того же дня Алёна сидела дома, в своей просторной трёшке в Кузьминках, которую они с бывшим мужем купили ещё в две тысячи девятом, а после развода она осталась ей, потому что муж ушёл в новую семью, построенную с его школьной любовью, и великодушно оставил квартиру им с дочкой. Майя съехала три месяца назад, сразу после того, как ей стукнуло девятнадцать, в однушку своего парня Егора где-то в районе Братеево, и с тех пор Алёна осталась одна в семидесяти восьми квадратных метрах, где каждый вечер эхом отдавалась тишина пустых комнат и коридора.

Поначалу эта тишина душила. Алёна приходила с работы и первое время просто не знала, куда себя деть. Раньше надо было Майю накормить, спросить, как дела в универе, поругаться из-за немытой посуды, обсудить какого-нибудь блогера или новый сериал. Теперь пустая кухня, телевизор фоном, бесконечный скроллинг соцсетей, где все живут какую-то яркую жизнь, а у неё только четверги с Глебом, которые были приятными, тёплыми, но совершенно не наполняли ту пустоту, что образовалась внутри.

Глеб был внимательным любов.ником, щедрым. Всегда приносил какие-то красивые мелочи, духи, шарфики, однажды подарил серьёзный сертификат в ювелирный. Но он никогда не оставался на ночь. Всегда в десять вечера подскакивал, целовал её, натягивал брюки и, на ходу застёгивая рубашку, вылетал из квартиры, чтобы успеть домой до того, как Оксана начнёт звонить. И после его ухода Алёна оставалась в скомканной постели, глядя в потолок, слушая, как за окном шумит Кузьминский лесопарк, и чувствуя себя одинокой.

А потом вдруг задержка, две полоски, ошарашенное лицо гинеколога на плановом осмотре, которая первым делом спросила «а вы уверены, что хотите сохранить». И Алёна, сама не ожидая от себя такой мгновенной реакции, ответила «да, уверена, полностью».

И в этот момент будто лампочка внутри зажглась. Она вдруг поняла – вот он, шанс. Шанс не сидеть одной в пустой квартире, не листать бесконечно ленту, не ждать звонка от дочери, которая звонит раз в неделю и то по делу. Шанс снова стать нужной, снова держать на руках маленькое тёплое существо, которое будет пахнуть молоком и присыпкой, которое будет просыпаться по ночам и требовать её внимания, которое будет смотреть на неё такими глазами, будто она целый мир.

Она листала на планшете сайты с детскими кроватками и колясками, прикидывала, как можно переделать бывшую комнату Майи в детскую, и чувствовала забытое, почти подростковое воодушевление. Да, ей сорок один. Да, она будет матерью-одиночкой, хотя это дурацкое слово она ненавидела с тех пор, как сама росла без отца. Да, придётся туго – декретные выплаты будут не ахти, накопления есть, но не бездонные, родители умерли давно, помочь финансово некому.
Но, чёрт возьми, она справится! Она сильная, она толковая, она тащила на себе дочь, пока бывший муж метался между кризисом среднего возраста и новой любовью. Она построила карьеру без особых стартовых условий. Родить ещё одного ребёнка не подвиг, это просто продолжение её жизни.

Первой, кому Алёна решила рассказать о беременности, стала, конечно, Майя. Она набрала дочь в субботу утром, зная, что та в это время обычно валяется в кровати с телефоном, пока Егор спит после ночной смены в баре.

– Майюш, привет, как дела? Давай, может, пересечёмся сегодня где-нибудь, пообедаем в «Кофемании» на Авиамоторной? У меня новости есть, хочу поделиться.

– Ой, мам, ну какие новости, ты что, замуж выходишь? – Майя фыркнула в трубку, и Алёна услышала, как на заднем плане завозился Егор и что-то недовольно промычал.

– Нет, доча, не замуж. Давай приезжай, узнаешь. В час дня нормально?

– Ладно, давай, но я опоздаю, наверное, минут на двадцать. Закажи мне салат с креветками и лимонад.

Майя вплыла в кофейню в двадцать минут второго. Высокая, яркая, с волосами, выкрашенными в холодный блонд, с идеальным макияжем, который она научилась делать по ютубу так, что любая визажистка позавидует, в коротком пуховике кислотно-салатового цвета. Она чмокнула мать в щёку, плюхнулась на стул и сразу уткнулась в телефон. Проверяла, не написал ли кто важный.

– Майя, оторвись от экрана на две минуты, у меня правда серьёзный разговор, Я беременна. Срок десять недель. Рожать буду.

Майя замерла с открытым ртом, потом медленно, как в замедленной съёмке, отложила телефон и уставилась на мать так, будто та сообщила, что летит на Марс в составе первой колонии.

– Чего? Мам, ты чё, прикалываешься? От кого? От этого твоего хмыря, который к нам приезжал по четвергам, пока я ещё жила дома? Он же, кажется, вообще женатый, или мне показалось?

– Не показалось, женатый. И это его ребёнок. Но он не будет участвовать, я так решила,– Алёна говорила ровно, стараясь не выдать того холодка, который пробежал по спине от тона дочери.

– Мама, ты с дуба рухнула? – Майя даже не пыталась смягчать формулировки, её голос звенел на всю кофейню, и пара за соседним столиком обернулась. – Тебе сорок один год! Какой ребёнок? Ты вообще думаешь, что делаешь? Ты старая для этого! И потом, я тебе помогать не смогу, у меня учёба, у меня Егор, у меня практика скоро начнётся, я вообще не знаю, как мы будем с деньгами. Мы с Егором хотели на Бали на всё лето, а тут ты со своими… со своими гормональными заскоками!

Алёна смотрела на дочь и не могла поверить, что все это произносит ее девочка.

– Майя, я не прошу тебя помогать, – сказала она, и голос всё-таки дрогнул, хотя она держалась изо всех сил. – Я вообще никого не прошу помогать. Я рожаю для себя. Я просто хотела, чтобы ты порадовалась за меня, или хотя бы сказала «мам, ну ты даёшь, конечно, но если ты счастлива, то и я счастлива». Неужели это так сложно?

– Мам, ну какая радость, ты что? – Майя всплеснула руками. – Ты будешь старородящая, ты вообще в курсе, что это такое? Риски, патологии, ты сама будешь еле ноги таскать, а потом этот ребёнок… да тебе под шестьдесят будет, пока он школу закончит! И от кого? От мужика, который спит с тобой раз в две недели и сваливает к жене? Отличный расклад! А про квартиру ты не забыла? Квартира моя частично, ты помнишь, да? Если ты сейчас родишь и пропишешь его туда, я потом не смогу нормально свою долю продать, если что. Ты об этом подумала?

Вот тут Алёну накрыло по-настоящему. Не тем, что дочь не рада – в конце концов, Майя всегда была эгоистичной, вся в отца, – а тем, что первое, о чём она подумала, была не мать, не будущий брат или сестра, а квадратные метры. Грёбаные квадратные метры в Кузьминках, которые вдруг оказались важнее, чем всё остальное.

– Майя, квартира записана на тебя в рамках той договорённости с твоим отцом, я ничего не буду менять, успокойся. Ребёнка я пропишу к себе, это моё законное право, но свою долю ты не потеряешь, я клянусь тебе. Только… – Алёна запнулась, подбирая слова, – только неужели ты сейчас вот об этом думаешь? О деньгах, о метрах? А не о том, что у тебя будет брат или сестра? Что я не буду одна? Что мне, твоей матери, страшно и одиноко в пустой квартире, и этот ребёнок шанс не сойти с ума от тоски?

Майя закатила глаза. Этот жест Алёна ненавидела с тех пор, как дочери стукнуло тринадцать.

– Ой, мам, только не начинай про одиноко. Тебе одиноко, так заведи кота или собаку. Или на курсы йоги запишись, все так делают. А рожать в сорок один глупо. Я тебе сразу говорю: на мою помощь не рассчитывай. У меня своя жизнь.

Они расстались холодно. Майя ушла, даже не допив лимонад, сказала, что Егор ждёт, им надо ехать за какими-то полками. Алёна осталась сидеть над нетронутым салатом, в котором креветки уже потеряли свою упругость и выглядели жалко, и думала о том, как за девятнадцать лет можно вложить в человека всю душу, а получить взамен – вот это.

Через два дня Алёна решилась позвонить старшей сестре. Марина была на шесть лет старше, жила в Орехово-Зуево с мужем, работала завучем в школе, всегда считалась в семье «голосом разума», человеком, который умеет всё разложить по полочкам и принять единственно правильное решение. Алёна с детства тянулась к сестре, делилась с ней тем, чем не делилась ни с кем, и сейчас ей нужна была именно Маринина поддержка.

Они договорились встретиться в нейтральном месте, в небольшом ресторанчике на Павелецкой, потому что Марина была в Москве по школьным делам. Их учебное заведение участвовало в городской олимпиаде, и Марина отправилась сопровождать команду. Алёна приехала чуть раньше, заняла столик у окна, заказала травяной чай. Кофе теперь был под запретом, и она старалась соблюдать все рекомендации гинеколога. Она приготовилась к разговору, наивно полагая, что уж сестра-то точно её поймёт.

Марина вплыла в зал своей обычной уверенной походкой – статная, с ровной спиной, с идеально уложенными каштановыми волосами, в строгом брючном костюме, который кричал о том, что его хозяйка привыкла командовать и принимать решения. Она расцеловала Алёну, села напротив и сразу заказала себе бокал белого сухого. Имела право, день был долгий и нервный.

– Ну, рассказывай, что у тебя за новости такие, что ты меня срочно дёрнула, – Марина отпила вина и посмотрела на сестру поверх бокала. – У тебя вид какой-то… взбудораженный. Проблемы?

– Не то, чтобы проблемы, – Алёна выдохнула, собираясь с духом. – Марин, я беременна. Рожать буду.

Марина поперхнулась вином, закашлялась, поставила бокал на стол. Откашлявшись, она вытерла губы салфеткой и посмотрела на Алёну с выражением, которое трудно было назвать радостным.

– Алёна, повтори, пожалуйста, что ты сейчас сказала, потому что мне показалось, что я ослышалась.

– Я беременна, Марин. От мужчины, с которым встречалась два года. Он женат, он не будет участвовать в воспитании, и я не собираюсь его заставлять. Я рожаю для себя. Это осознанное решение.

Марина молчала секунд тридцать, и эти тридцать секунд показались Алёне вечностью.

– Ты эгоистка, – сказала Марина наконец, и каждое слово упало как пощёчина. – Ты самая настоящая эгоистка. Ты вообще думаешь, что ты делаешь? Рожать вне брака, от женатого, в сорок один год это не осознанное решение, это диагноз. Ты о ребёнке подумала? Каково ему будет расти без отца? Ты знаешь, что такое безотцовщина? Ты сама без отца росла, и я росла, и мы обе знаем, каково это, когда тебя дразнят в школе, когда на утренниках нет папы, когда мать крутится как белка в колесе, чтобы хоть как-то прокормить. Зачем ты хочешь повторить это?

– Марин, сейчас другие времена, – попыталась возразить Алёна, но сестра перебила её, повысив голос:

– Да ничего не другие! Времена всегда одинаковые, когда речь идёт о детях! Ребёнку нужны двое родителей, нужен отец, полноценная семья, а не мать-одиночка с гормонами и комплексами. Ты понимаешь, что ты будешь рожать в возрасте, когда другие женщины уже внуков нянчат? Ты представляешь, какой это риск для твоего здоровья и для здоровья ребёнка? Ты вообще в курсе, что такое возрастные риски – синдром Дауна, пороки развития, сложные роды? И на кого ты оставишь этого ребёнка, если с тобой что-то случится? На меня? На Майю, которая сама ещё ребёнок?

– Майе девятнадцать, она не ребёнок, – сказала Алёна и тут же пожалела об этом, потому что Марина завелась ещё сильнее:

– Вот именно, Майе девятнадцать! Ты понимаешь, как это будет выглядеть со стороны? Дочь взрослая, у неё своя жизнь, она только-только выпорхнула из гнезда, а ты ей суёшь младенца! Ты вообще с ней говорила? Как она к этому отнеслась?

– Спросила, – Алёна отвела взгляд. – Она не в восторге.

– Я уверена, что не в восторге! Потому что это позор! – Марина выпалила это слово и сама на секунду осеклась, поняв, что перегнула, но отступать было не в её правилах. – Да, позор! Рожать от чужого мужа, от мужика, который на тебе не женился и не женится, который будет и дальше жить со своей семьёй и в гробу тебя видал вместе с этим ребёнком. И непонятно, зачем тебе это. Что ты хочешь доказать? Кому? Что ты ещё молодая? Что ты ещё можешь? Так это всё комплексы, Алёна, и лечить их надо у психотерапевта, а не рождением живого человека, который будет за них расплачиваться всю жизнь.

Алёна чувствовала, как глаза начинает жечь предательской влагой, но она держалась, смотрела в стол, считала про себя до десяти, чтобы не сорваться и не наговорить сестре того, о чём потом пожалеет.

– Марин, я думала, ты меня поддержишь, – произнесла она обреченно. – Я думала, ты, как старшая сестра, как человек, который всегда был для меня опорой, скажешь мне что-то хорошее. Что-то вроде «я волнуюсь, но если ты решила, я буду рядом». Я не этого ждала.

– А чего ты ждала? Что я буду прыгать от счастья и вязать пинетки? – Марина допила вино одним большим глотком. – Я тебе не подружка, чтобы поддакивать. Я сестра. И я обязана сказать тебе правду, даже если она неприятная. Ты делаешь ошибку, огромную, непоправимую ошибку. Подумай ещё раз, пока не поздно. Срок ещё позволяет принять другое решение.

– Я не буду принимать другое решение. Я этого ребёнка уже люблю. У него есть сердце, оно бьётся, я слышала его на УЗИ. И я не убью его только потому, что тебе кажется это неудобным или неправильным.

Марина поджала губы, достала из сумочки кошелёк, положила на стол купюру, покрывающую её вино с запасом.

– Тогда нам не о чем больше говорить, – отрезала она. – Я тебя предупредила. Дальше сама разбирайся.

И ушла, оставив Алёну одну за столиком, с недопитым травяным чаем и таким ощущением пустоты, какого она не испытывала даже после развода.

Вечером того же дня Алёна ехала домой на своём «тигуане», стояла в пробке на Волгоградском проспекте, смотрела на красные огни стоп-сигналов впереди и думала. Думала о том, что самые близкие люди – дочь и сестра – по сути, вычеркнули её из своей жизни одним махом, потому что она посмела сделать что-то не по их сценарию. Думала о том, что её тело, которое носило Майю, которое кормило её, которое недосыпало, надрывалось, терпело токсикоз и разрывы, – это тело вдруг стало неправильным, старым, негодным для новой жизни. Думала о том, как вообще люди могут называть себя близкими, если их первая реакция на счастье родного человека – осуждение, страх за свои квадратные метры и обвинения в эгоизме.

Она приехала домой, сняла пальто, прошла на кухню и долго сидела там, положив руки на ещё плоский живот, в котором жил маленький человечек размером с клубнику, с уже сформировавшимися пальчиками и бьющимся сердцем. Этот человечек никого не осуждал, ничего не требовал, ни в чём её не обвинял. Он просто был. И она у него была.

На следующий день Алёна позвонила подруге со студенческих времён – Ленке Берестовой, с которой они двадцать лет дружили, но виделись редко, потому что Ленка жила в Подольске, растила троих детей от двух браков и вечно была занята. Ленка выслушала её рассказ, помолчала, а потом сказала то, чего Алёна не слышала ни от дочери, ни от сестры:

– Алёнка, ты красавица и героиня. Я тобой восхищаюсь, честное слово. Если тебе нужна будет помощь, я приеду, посижу с мелким, привезу продуктов, что угодно. У тебя всё получится, слышишь? Ты сильная баба, ты всегда такой была, ещё с универа.

И от этих простых, почти банальных слов Алёна разрыдалась, впервые с того самого момента, как увидела две полоски на тесте. Она плакала и плакала, а Ленка молчала в трубке.

Месяц спустя Алёна, прогуливаясь по торговому центру «Город» на Рязанском проспекте, забрела в отдел для будущих мам. Чисто посмотреть, без намерения что-то покупать. Но уйти оттуда с пустыми руками не смогла. Она купила крошечные ползунки мятного цвета, такие мягкие, что пальцы утопали в ткани, и шапочку с забавными медвежьими ушками. Продавщица, молодая девочка лет двадцати, улыбнулась ей и спросила:

– Вам подарочно упаковать? Или для себя?

– Для себя, – ответила Алёна и вдруг поняла, что улыбается. Искренне, широко, без тени сомнения.

А придя домой, она аккуратно сложила покупки в комод, который освободила от старых Майиных вещей ещё на прошлой неделе, провела ладонью по животу и сказала вслух, в пустоту квартиры:

– Ну что, малыш, нас с тобой не хотят понимать. Значит, будем жить для себя. Вдвоём. А там посмотрим.

В дверь позвонили. Алёна вздрогнула, потому что никого не ждала, пошла открывать и на пороге увидела Майю. Дочь стояла, переминаясь с ноги на ногу, в руках у неё был бумажный пакет с логотипом «Детского мира», и лицо у неё было такое растерянное и несчастное, каким Алёна его не видела с тех пор, как Майя в детстве разбила коленку.

– Мам… – Майя запнулась. – Можно войти?

– Заходи, конечно, – Алёна посторонилась, пропуская дочь в прихожую. – Что случилось? Вы с Егором поругались?

– Нет, не поругались, – Майя разделась, прошла в комнату и села на диван, поставив пакет рядом. – Мам, я это… Я долго думала. Я наговорила тебе гадостей тогда, в кофейне. Про квартиру, про то, что ты старая, про всё. Мне Егор сказал, что я дура. Представляешь? Он мне сказал: «Ты чего на мать наехала, она взрослый человек, имеет право. А ты как свинья, только про метры и про возраст». И он прав, мам.

– Егор так сказал? – Алёна удивилась, потому что всегда считала Егора оболтусом, который кроме своей барной работы и скейтборда ничем не интересуется.

– Да, он так сказал. И ещё сказал, что если я тебя сейчас не поддержу, то я потом всю жизнь жалеть буду. И я, знаешь… я подумала, и правда. Ты ведь меня одна растила, и никто тебе не помогал. И ты справилась. И сейчас справишься. А я… ну, я попробую тоже. Не обещаю, что буду прям нянькой на постоянке, но если что, приехать посидеть или в магазин сходить, или просто поговорить. Я могу. Правда.

Алёна смотрела на дочь и чувствовала, как оттаивает. Не полностью – слишком глубоко сидела обида на те первые, самые страшные слова, – но достаточно, чтобы понять: Майя сделала шаг. И этого шага она ждала, сама того не осознавая.

– Майюш… – Алёна обняла дочь, уткнулась носом в её крашеные блондинистые волосы, пахнущие шампунем. – Спасибо тебе. Это самое лучшее, что ты могла мне сказать.

– Ну всё, мам, всё, не реви только, – Майя отстранилась, но не грубо, а с той неловкой нежностью, которая свойственна детям, выросшим и стесняющимся своих чувств. – Я там, в пакете, комбинезончик купила, нейтральный, бежевый. Не знаю, кто у тебя будет, поэтому без розового и голубого. Нравится?

Алёна достала комбинезон – мягкий, трикотажный, с вышитым на груди крохотным слонёнком – и улыбнулась.

– Очень нравится. Спасибо.

А вечером, когда Майя уехала, пообещав звонить чаще и не пропадать на две недели, в дверь позвонили снова. На этот раз на пороге стояла Марина с тортом в одной руке и пакетом яблок в другой.

– Не прогонишь? – спросила Марина, и столько было в её голосе непривычной неуверенности, что у Алёны перехватило дыхание.

– Заходи, – она открыла дверь шире. – Только если опять будешь говорить про позор и эгоизм, выгоню к чёртовой матери, так и знай.

– Не буду, – Марина прошла на кухню, поставила торт на стол, села на табурет и сложила руки как примерная ученица. – Я подумала. Много думала. Я была неправа, Алён. Я на тебя накричала, наговорила такого, чего сестре говорить нельзя. Я испугалась за тебя, понимаешь? Не осудила, а испугалась. За твоё здоровье, за твоё будущее, за будущее этого ребёнка. И этот страх меня так скрутил, что я перестала слышать, что ты мне говоришь. Ты говорила «я счастлива», а я слышала «я пропаду». Прости меня, если сможешь.

Алёна села напротив, взяла сестру за руку и сжала её.

– Смогу, Марин. Ты же моя старшая сестра, как я тебя не прощу. Только давай договоримся: больше никаких «позоров» и «эгоисток». Я правда решила, и я не отступлю. И мне будет легче, если ты будешь со мной, а не против меня.

– Я буду с тобой, – сказала Марина и вдруг всхлипнула, как когда они хоронили мать. – Обещаю. И вообще, хочешь, я приеду на роды? Я возьму отгулы, у меня есть замена, я же завуч, могу себе позволить. Будем вместе, как тогда, с Майей, помнишь?

– Помню, – Алёна улыбнулась. – Ты тогда меня за руку держала и говорила «тужься, тужься, давай», а я орала матом на всю палату, и ты краснела, потому что врач был молодой и симпатичный.

Они обе рассмеялись. Сначала тихо, потом всё громче, и этот смех разнёсся по квартире, заполняя её теплом и жизнью.

Седьмой месяц беременности выдался трудным: отёки, давление, постоянная усталость. Гинеколог нахмурилась, глядя на результаты анализов, и велела Алёне лежать на сохранении в отделении патологии. Алёна лежала, смотрела в больничный потолок, переписывалась с Ленкой, которая слала смешные мемы про беременных, и ждала. Марина приезжала дважды в неделю, привозила творог из их местного орехово-зуевского магазина, сидела у кровати, рассказывала про своих взрослых сыновей, про школу, про мужа, который наконец-то починил крышу на даче. Майя тоже приходила, реже, но каждый раз приносила что-то милое. То крошечные пинетки, то погремушку в виде лисы, то просто шоколадку.

С Глебом Алёна созванивалась пару раз. Мужчина спрашивал, как она, не нужно ли денег, и она отвечала, что всё в порядке, спасибо. От денег она отказалась принципиально, хотя сбережения таяли быстрее, чем хотелось бы, но она знала, что на декретные выплаты и остатки накоплений они с малышом протянут, а там она что-нибудь придумает.

Роды начались ночью. Алёна проснулась от резкой боли, разбудила соседок по палате и через пятнадцать минут уже лежала в родильном отделении, считая схватки и стараясь дышать так, как учили на курсах для будущих мам. Марина, как и обещала, примчалась из Орехово. Сорок минут на электричке, потом на такси до больницы, ворвалась в предродовую с горящими глазами и сразу взяла командование на себя, оттеснив растерявшуюся молоденькую акушерку.

– Давай, Алёнка, давай, родная. Тужься, я здесь, я с тобой, – и этот голос, уверенный, спокойный, как тогда, девятнадцать лет назад, придал Алёне сил.

В четыре двадцать три утра на свет появился мальчик – три килограмма шестьсот граммов, пятьдесят два сантиметра, с тёмным пушком на макушке и такими же тёмными, как у Глеба, глазами. Он заорал так громко и требовательно, что акушерка засмеялась и сказала: «Богатырь родился, сразу видно».

Алёна, обессиленная, мокрая от пота, прижимала к груди тёплый свёрток и смотрела на него с таким чувством, какого не испытывала никогда раньше. Это было не просто счастье, это было какое-то первобытное, глубинное ощущение правильности всего происходящего, словно каждая клетка её тела говорила: «Да, вот ради этого всё, вот оно, главное».

– Как назовём? – спросила Марина, сидя на краю кровати и вытирая слёзы бумажным платком.

– Ярослав, – сказала Алёна, и это имя само пришло ей в голову, будто мальчик принёс его с собой. – Ярик. Мой Ярик.

Через неделю их выписали. Алёна вышла из дверей роддома, щурясь от яркого солнца, и увидела Майю. Дочь стояла у входа, держа в руках огромный воздушный шар в виде аиста, а рядом с ней переминался с ноги на ногу Егор, который выглядел серьёзным и даже немного испуганным. Марина стояла чуть поодаль, рядом с такси, а за её спиной… Алёна прищурилась, не веря своим глазам. За спиной Марины стоял Глеб. Он был в том же пальто, в котором приходил на встречу в кофейне, и в руках у него был букет белых хризантем.

– Я не напрашиваюсь, – сказал он быстро, подходя ближе и стараясь не встречаться глазами с Майей, которая смотрела на него с откровенным любопытством. – Я просто хотел увидеть. Можно?

Алёна кивнула, и Глеб заглянул в одеяльце, где спал Ярослав, насупив крошечные бровки. Он долго смотрел на сына.

– Хороший пацан, – сказал он наконец и протянул цветы Алёне. – Я не знаю, что я могу… Но если вдруг… ты звони. Правда.

– Хорошо, Глеб, – Алёна приняла букет, и ей вдруг стало легко и спокойно, потому что этот мужчина больше не имел над ней власти. Он был просто частью прошлого, частью обстоятельств, а всё настоящее и всё будущее лежало сейчас у неё на руках и смешно причмокивало во сне.

Они поехали домой – Алёна, Ярик и Марина, которая взяла неделю отпуска, чтобы помочь сестре освоиться. Майя с Егором обещали наведаться на выходных, привезти подарки.

Дома Алёна уложила Ярика в новую кроватку, стоящую в переделанной комнате. Теперь там были светлые обои с облаками, мобиль с плюшевыми звёздами над кроваткой и комод, набитый пелёнками, распашонками и ползунками. Она постояла над сыном, глядя, как он спит, раскинув ручки, совершенно беззащитный и доверчивый.

Марина возилась на кухне, варила бульон, и оттуда тянуло укропом и курицей. За окном смеркалось, загорались окна соседних домов, и в каждом из них шла своя жизнь, со своими драмами и радостями.

Алёна поправила одеяльце, провела пальцем по мягкой щёчке сына и пошла на кухню помогать сестре и думать о завтрашнем дне.