Отца Лика боялась всегда. Не просто опасалась, а именно боялась животным страхом, который заставляет цепенеть, когда в прихожей раздавался звук проворачиваемого в замке ключа.
Много лет спустя, она пыталась разложить этот страх на составляющие: вот его шаги, тяжелые, с приволакиванием левой ноги, вот запах смесь машинного масла, табака и чего-то кислого, вот этот короткий выдох, с которым он стаскивал ботинки. Но в детстве это был просто единый гул надвигающейся грозы, и единственным громоотводом была мама.

Маму звали Таисия, Тася, Тасенька, самое теплое и живое, что существовало в их двухкомнатной хрущёвке с ободранными обоями в коридоре. Тася работала где придется: мыла полы в конторе, разносила какие-то квитанции, сидела с соседскими детьми, пока их родители пропадали на заводе. С лица у неё почти никогда не сходили желтовато-бурые, фиолетовые пятна, а один раз, под левым глазом, вспухло что-то багровое, почти черное, и заплыло так, что глаз не открывался неделю. Лика, тогда еще совсем мелкая, спросила, что это, и мама, отвернувшись к плите и помешивая суп, ответила, почти не разжимая губ:

— Да ударилась, понимаешь, за угол задела, темнотищща в коридоре, а я лампочку-то не вкрутила…

Голос у неё был мягкий, обволакивающий, она всегда говорила с Ликой как со взрослой, объясняла всё очень серьёзно. И про лампочку, и про то, почему они никуда не уйдут от папы.

— Слушай сюда, ягодка моя, — мама присела перед ней на корточки, заправила за ухо выбившуюся из косички прядь. Руки у мамы пахли хозяйственным мылом и луковой шелухой. — Мы с тобой две горошины в одном стручке. Но стручок этот, он тут. Идти нам, золотце, решительно некуда. Что я зарабатываю? Тыщу? Полторы? А за садик отдать, а тебе колготки на зиму, пальтишко… К бабушке в деревню разве что, так там дом разваливается, и отопления печное. А здесь всё же стены родные, и отец… ну, он старается, работает, деньги приносит. Это он так, вспылит только когда, устаёт очень. Ты уж потерпи, маленькая. Прости ты меня, дуру, что я такую жизнь тебе устроила.

Лика не понимала половины из того, что говорила мать. Как это, уйти из дома? Вот же их дом, вот кровать, где она спит, вот мишка с пришитой лапой, вот тарелка с голубой каёмочкой. Куда уходить? Зачем? Ну, кричит папа иногда, машет руками, может схватить за плечи и встряхнуть так, что голова мотнётся, но её-то ни разу не ударил. Мама заслоняла собой, висла у него на руке, кричала: «Лёша, Лёшенька, не трожь, не трожь дитё, она маленькая, меня, меня бей!» И он, матерясь сквозь зубы, переключался на жену. Лика забивалась в угол, за шкаф, и зажимала уши ладонями, чтобы не слышать страшных звуков, похожих на удары мяса о разделочную доску.

Вся эта жизнь — с затрещинами, которыми награждали мать, с её вечными поисками пяти рублей до получки, с отцом, который по выходным мог развалиться на диване и, дыша перегаром, орать, чтобы ему не мешали спать — была для Лики единственной реальностью. Другой она не знала. У всех, наверное, так.

Когда Лике исполнилось двенадцать, Таисии не стало. Это случилось быстро, как-то по-дурацки нелепо. Организм просто сдался, как сдаётся старая тряпка, которую опустили в воду, а она взяла и развалилась по швам. Сердце. Врач на вызове, молодой парень в очках, что-то долго бормотал, а Лика стояла и смотрела, как мамина рука, всё ещё пахнущая луком, свешивается с кровати, и не могла заплакать. Слезы пришли потом, ночью, когда она поняла, что больше никто не войдёт в комнату, не поправит одеяло и не скажет шёпотом: «Спи, ягодка, я тут, я рядом».

После похорон жизнь переломилась. Отец сначала ходил чернее тучи, молчал, а через месяц запил уже основательно, не так, как раньше, по выходным, а почти каждый вечер. С утра он уезжал на свою автобазу, крутил баранку, а возвращался уже с пузырем, а то и с дружками из гаража.

Лика в двенадцать лет научилась варить суп из пары картофелин, луковицы и банки тушенки, которую отец приносил с работы, стирать его промасленные робы в тазу, потому что машинка сломалась ещё при маме, и драить полы, чтобы в доме не стоял запах вчерашней попойки.

И вот что странно: отец её не трогал. Более того, глядя на её мытарства с кастрюлями и шваброй, он вдруг стал её… нахваливать. Придёт, бывало, пошатываясь, обопрётся о косяк кухни и смотрит, как она моет посуду, и говорит с пьяной, слезливой сентиментальностью:

— Лик, а Лик. Ты ж моя хозяюшка. Большая уже, о-го-го. Вся в мамку. Та тоже всё умела. Вот что б я без тебя-то делал, а? Пропал бы, как собака. Сдох бы под забором. А ты у меня золото, поняла? Зо-ло-то!

Он пытался её обнять, облапить своей тяжелой ручищей, и от него разило так, что к горлу подкатывала тошнота, но Лика терпела. Она привыкла терпеть. Это же отец. Это же дом.

В семнадцать лет она расцвела, как расцветают цветы на пепелище, — внезапно и жадно. Познакомилась с парнем, его звали Руслан. Он был старше на три года, уже отслужил срочную, работал где-то в шиномонтаже, но главное — жил один в квартире, оставшейся от бабки на другом конце города, в районе новостроек. У него были светлые волосы, вечно падающие на глаза, и шрам над бровью, который он получил в детстве, упав с велосипеда. Для Лики он стал глотком совсем другой, чистой, как ей тогда казалось, жизни.

Их роман был простым и трогательным, как дешёвая мелодрама, которую крутят по телевизору днём. Он встречал её после техникума, куда Лика поступила на повара, они шли через парк, и он нёс её сумку. Покупал ей мороженое в вафельном стаканчике, смеялся, когда она пачкала нос, и вытирал его своим платком. Они целовались в подъезде, пахнущем кошками, и от его прикосновений у Лики сладко замирало сердце. Однажды он притащил ей плюшевого зайца, сказал: «Смотрю на него и тебя вспоминаю, такая же глазастая». Лика смеялась, прижимая зайца к груди. Ей тогда чудилось, что весь ужас, что был до этого, просто дурной сон, от которого она очнулась.

Восемнадцать лет стали рубежом. Лика осталась в квартире одна на несколько дней. Отец с какими-то шабашниками укатил то ли в область, то ли ещё куда, кажется, разгружать вагоны за наличные. Был ноябрь, темнело рано. В дверь позвонили. Лика распахнула дверь, не глядя в глазок.

На пороге стоял сосед из квартиры напротив, дядя Жора. Здоровенный мужик, под два метра ростом, с бычьей шеей и маленькими, заплывшими глазками. Он работал на мясокомбинате, и от него вечно несло жиром. Когда-то он часто сидел у них на кухне с отцом, они пили водку, орали песни, а мама потом мыла пол, залитый рассолом и пеплом.

— Здорова, что ль, хозяйка, — прогудел он, оттесняя её плечом вглубь прихожей. — Батя где?

— Н-нету его, дядь Жор, — пролепетала Лика, пятясь. — Уехал. Несколько дней не будет.

— Жаль, жаль, — протянул он, закрывая за собой дверь на щеколду. Звук задвигаемого засова ударил Лику по ушам. — Я, значит, за должком пришёл. Только раз твоего папаши нет, может, с тобой покалякаем?

Он улыбался, но улыбка эта была страшной. Это был оскал человека, который заранее знает, что ему ничего не будет. Дальнейшее Лика помнила урывками, как смотришь на мир через мутное, заляпанное грязью стекло. Вот его ручища схватила её за предплечье, да так, что кость затрещала. Вот он волочет её в зал, а она цепляется ногами за палас, орет что есть мочи, зовет маму. Ту маму, которой нет в живых. Он швырнул её на диван, навалился сверху, придавив так, что из лёгких вышибло весь воздух.

Он не бил её. Он делал кое-что похуже — он её мусолил, облизывал, шептал на ухо какую-то мерзкую похабщину, называл «сладенькой», его слюнявые губы шарили по её шее, лицу, ключицам. От него воняло чесноком и подгоревшим салом. Лика извивалась ужом, пыталась кусаться. Он хохотал, когда она царапала ему шею:

— Ишь, бойкая! Нравится мне. Не дёргайся, дура, хуже будет.

Он целенаправленно пытался стянуть с неё джинсы, его грязные пальцы с траурной каймой под ногтями копошились на ремне, на молнии. И тут в Лике проснулась та самая, загнанная в угол, задавленная жизнью Таисия. Материнский инстинкт — выжить любой ценой. Она перестала орать, обмякла, и когда Жора, почувствовав, что жертва сдалась, чуть ослабил хватку, собираясь расстегнуть свои штаны, Лика изо всех сил лягнула его коленом в пах. Не попала, угодила в бедро, но от неожиданности он взвыл и скатился с неё. Этой секунды хватило, чтобы сорваться с дивана, пулей пролететь коридор и захлопнуть за собой дверь ванной. Щеколда в ванной была хиленькая, но Лика уперлась ногами в стиральную машинку, а спиной в дверь, и молилась. Но не Богу, а маме: «Мамочка, помоги, забери меня, забери».

За дверью было тихо. Только сопение, а потом грузные шаги в прихожую. Через минуту хлопнула входная дверь.

Даже когда тишина стала абсолютной, Лика ещё час не выходила. Её рвало прямо в раковину, желудок скручивало спазмами, хотя за весь день она съела только бутерброд. Наконец, когда за окном совсем стемнело, она вышла. В зале горел свет, на столе лежала смятая бумажка. На ней корявым почерком, печатными буквами было выведено: «НА ПЕРВЫЙ РАЗ ХВАТИТ. БАТЕ СКАЖИ, ЧТО В РАСЧЕТЕ».

Лика не спала сутки. Она сидела в углу, накрывшись маминым платком, её трясло, словно в лихорадке. Каждый скрип за окном, шум лифта заставлял её сжиматься в комок. Под утро поднялась температура, губы пересохли и потрескались.

Отец вернулся под вечер следующего дня. Увидев её, скрючившуюся на кухне с остановившимся взглядом, он сначала гаркнул:

— Ты чё это расселась? Жрать давай!

Лика, заикаясь, глотая воздух, рассказала. Про дядю Жору, про диван, про записку. Она ждала… она сама не знала, чего ждала. Может, что он схватится за топор. Может, что заплачет. Может, что скажет: «Доченька моя, прости меня, старого дурака».

Отец выслушал молча. Потом, кряхтя, стянул ботинки, прошаркал на кухню, налил себе полстакана водки, выпил залпом, сморщился, занюхал рукавом. И только потом, не глядя на неё, бросил:

— Ну и чё ты хай подняла? Сама небось хвостом перед ним крутила, вот он и зашёл на огонёк. Баба не захочет, кобель не вскочит, поняла? А что Жорка долг нам простил, это ты молодец. Давай, собери ужин, а то спина отваливается. И не реви, тошно смотреть.

Он пошёл в комнату и через пять минут уже храпел.

Лика стояла на кухне, и мир вокруг неё складывался, как картинка в калейдоскопе, в один, совершенно ясный узор. Страх, который жил в ней с детства, вдруг исчез. Она достала с антресолей старую сумку, покидала туда колготки, пару кофт, джинсы, учебники из техникума. Зайца, подаренного Русланом, сунула под мышку. В коридоре задержалась у зеркала — бледная, с синяками под глазами, с каким-то новым, чужим выражением лица. И ушла, тихо притворив за собой дверь, даже не взглянув в сторону комнаты, откуда доносился отцовский храп.

К Руслану она приехала на троллейбусе, через весь город. Дверь он открыл заспанный, в трениках и майке-алкоголичке, и, увидев её, зареванную, трясущуюся, в два часа ночи, сначала испугался:

— Эй, ты чего? Отец? Он тебя бил?!

Он втащил её в квартиру, усадил. Лика рассказала всё, без утайки. Руслан слушал, и его лицо менялось. Сначала оно было испуганным, потом растерянным.

— Вот гад, — выдохнул он. — Вот же гад…

— Может, в полицию? — тихо спросила Лика.

— В какую полицию? — Руслан резко встал, прошёлся по комнате. — Ты чё, не понимаешь? Свидетелей-то нет. Затаскают, опозорят. А папаша твой… — он запнулся, но закончил жёстко: — Забудь и думать о нём. Чтоб ноги твоей там больше не было. Слышишь? Я тебе запрещаю. Всё, теперь ты здесь. Мы справимся.

И Лика поверила. А как ей было не верить, если это был первый человек, который не сказал «сама виновата»?

Она осталась. Первое время было мучительно. Руслан тянулся её обнять, а она вздрагивала и в её глазах мелькал тот самый животный ужас, который она испытывала на диване. Он терпел. Отходил, сжимал кулаки, глухо материл дядю Жору, обещал, что найдёт его когда-нибудь и ноги повыдергивает, но к Лике не лез. Ждал. Через пару месяцев лёд тронулся.

Они расписались тихо, без гостей. Просто сходили в ЗАГС, а потом посидели вдвоём в кафе. Его родители, жившие в деревне, помогли деньгами, приняли Лику настороженно, но, увидев, что невестка тихая, работящая и в техникуме учится хорошо, успокоились. Руслан устроился в автосервис, Лика перевелась на вечернее отделение и нашла подработку в столовой. Жизнь, казалось, наконец-то поворачивалась к ней светлой стороной. Они купили в кредит телевизор, строили планы на лето — съездить на море дикарями. По вечерам Руслан учил её играть в покер и страшно радовался, когда она его обыгрывала.

Через два года Руслан начал худеть. Сначала списывал на усталость, на грыжу, которую заработал на работе. Потом появились боли в животе, он стал отказываться от еды, желтел прямо на глазах. Врачи, анализы, долгое ожидание в коридорах онкодиспансера, пропитанных запахом хлорки и безысходности. Диагноз прозвучал сухо: рак поджелудочной, четвёртая стадия, неоперабельно.

Лика не верила. Она металась по городу, искала знахарок, какие-то тибетские сборы, закладывала серьги, чтобы купить дорогущее лекарство, от которого Руслану становилось только хуже. Он таял на глазах, превращаясь в скелет, обтянутый желтоватой кожей. Только глаза оставались прежними — светлыми и упрямыми.

— Слышь, Лик, — уже с трудом ворочая языком, говорил он ей, — ты это… не хорони меня раньше времени. И сама не сдавайся. Поняла? Ты живучая.

Она не плакала. Она сидела у его кровати и держала за руку, которая становилась легче и прозрачнее с каждым днём. Руслан умер в больнице, тихо, во сне. Лике был двадцать один год. Она стала вдовой.

После похорон, на которые его родители приехали, осунувшиеся и сразу постаревшие, свекровь отозвала Лику в сторону. Сказала:

— Квартиру-то освобождать придётся. Квартира бабушкина, Руслан в ней только прописан был, а собственность-то на мне. Ты уж не обижайся. Время тебе даём пару месяцев, поживи пока.

И Лика снова собирала сумки. Она сняла малосемейку в доме, похожем на муравейник, в комнате девять метров, душ и туалет общие на этаже. Устроилась в кулинарию при большом гастрономе, лепила пельмени, резала салаты, пекла пироги. Работала по двенадцать часов, а то и больше. Жизнь превратилась в механический набор действий: проснулась, умылась, работа, дом, сон. Без снов. Без желаний. Без мужчин. При одной мысли о том, что кто-то может к ней прикоснуться, её передёргивало, и она мысленно повторяла: «Никогда. Ни за что».

Через три года, откладывая с каждой зарплаты и беря сверхурочные смены, она скопила и выкупила эту самую малосемейку в собственность. Теперь это были её девять метров.

Однажды, когда ей было около двадцати восьми, в дверь позвонили. На пороге стояла женщина из соцопеки — немолодая, в очках, с папкой в руках. Лика насторожилась, но впустила. Оказалось, что отец, Алексей, жив. Спился окончательно, сошёлся с такой же любительницей приложиться к бутылке, и та, на старости лет, родила ему сына. Назвали Егором. Сейчас мальчику три с половиной, и органы опеки готовят документы на изъятие ребёнка, потому что условия там скотские: родители пьют беспробудно, в квартире грязь, антисанитария, мать с отцом дерутся, ребёнок запущен, голодает.

— Вы приходитесь ему единокровной сестрой, — говорила соцработник, поправляя очки. — Понимаю, ситуация для вас… мягко скажем, неожиданная. Но вариантов у мальчика немного. Или вы, или детский дом. А там, сами знаете, судьба незавидная.

Лика сидела на продавленном диване, и комната плыла перед глазами. Ребёнок. Сын её отца. Отца, который продал её спокойствие за долг. И тут же другая мысль, острая: мальчик. Маленький. Он же ни в чём не виноват. Он же там один, в этом аду.

— Я даже не знаю, как с детьми обращаться… — пробормотала Лика.

— У вас получится, — сухо сказала женщина. — Оформляйте опеку, и государство будет помогать выплатами. Иначе завтра его заберут в дом малютки.

И Лика согласилась. Не раздумывая, как в омут с головой, как когда-то ушла из дома.

Когда ей привезли Егорку, у неё внутри всё оборвалось. Это был не ребёнок, а маленький, испуганный зверёк. Худой, с цыпками на ногах и с абсолютно бессмысленным взглядом мутных глаз. Он не говорил, только мычал что-то себе под нос. Хватал хлеб со стола и запихивал за щеку, как хомяк. Когда Лика попыталась его раздеть, чтобы помыть, он забился в угол и завизжал. Визг этот резанул её по сердцу.

— Ну тихо, тихо, глупенький, — она присела перед ним на корточки, боясь прикоснуться. — Я тебя не обижу. Слышишь? Я тебя никому не отдам. Никогда.

Первые месяцы были самыми тяжелыми. Лика читала книжки по детской психологии, ходила с Егором к неврологам, дефектологам, логопедам. Она водила его на массаж, на развивающие занятия в детский центр. Покупала ему яркие игрушки, а он не знал, что с ними делать. Она разговаривала с ним без остановки, комментировала каждое действие, как советовал логопед:

— Смотри, Егор, это кастрюля. Ка-стрю-ля. Мы в ней варим кашу. Гречневую. Ты будешь кушать кашку? Вкусно.

И он сначала просто смотрел на неё исподлобья, недоверчивым, взрослым взглядом, а потом вдруг однажды, во время обеда, когда капля супа упала ему на рубашку, выдохнул, подражая ей:

— Ка-па…

Лика разревелась прямо за столом. Дальше пошло быстрее. Он нагонял сверстников семимильными шагами, впитывая всё как губка. Через год они уже вовсю болтали, и Лика читала ему перед сном «Дядю Стёпу» и «Мойдодыра», а он, прижимаясь к ней всем тельцем, просил: «Мама, ну ещё одну, последнюю-препоследнюю». Он сам стал называть её мамой, и Лика не стала его поправлять.

Сейчас Лике тридцать. Они с Егором живут всё в той же малосемейке, но там теперь сделан косметический ремонт, стены выкрашены в персиковый цвет, и стоит двухъярусная кровать. Егор спит наверху и каждое утро съезжает оттуда, как с горки, с криком: «Мама, лови меня!»

У них режим, железная дисциплина, за которую Лика держится зубами, потому что только это и держит её саму. В будни она будит его в семь утра. Пока он, зевая и почёсываясь, идёт в туалет, она уже на ногах, готовит кашу на плите.

— Мам, а мы сегодня в сад? — спрашивает Егор, капризно растягивая слова.

— Сегодня вторник, значит, в сад.

— А можно я с тобой пойду? Я тихо посижу.

— Нельзя. Я на работу.

— А какая у тебя работа? Делать тортики?

— Сегодня — тортики и тридцать килограммов салата «Оливье», — Лика усмехается, наливая чай. — Представляешь, как повезло? Ты доедай, пока каша горячая.

После сада она ведёт его в бассейн, потом домой. Иногда Егор артачится.

— Я уста-а-ал! — он плюхается на пол прямо в обуви в коридоре, отказываясь идти дальше.

— Егор, встань с пола. Я считаю до трёх, — голос Лики становится строже. Она научилась быть строгой, хотя каждый раз внутри что-то сжимается от страха, что она пережимает, что она становится похожей на…

— Раз!

— Ма-ам!

— Два!

— Ну ладно, ладно, встаю! — он поднимается и, дуясь, идёт мыть руки. — Ты злая, как… как Бармалей.

— Я не злая, я ответственная. Кстати, после ужина будем читать про Бармалея, если быстро поешь.

Она забирает его из сада, и они вместе идут домой через дворы. Егор несёт ей свою поделку из пластилина, что-то среднее между кошкой и трактором.

— Смотри, это копилка. Туда надо денежки кидать, и вырастет много денег, и мы купим большой дом, где будет моя комната и твоя комната, и мы заведём собаку, — разглагольствует он на весь двор. — Будет жить со мной, я буду за ней убирать какашки.

— Ох, Егор, — смеётся Лика. — Прямо всё продумал. За собакой ухаживать сложно. Ты ещё сто раз передумаешь.

— Не передумаю!

Вечером, уложив его спать и поцеловав в лоб, она стоит у окна и смотрит на темнеющий двор. Ей тридцать. Она по-прежнему вздрагивает, когда в маршрутке мужчина резко поднимает руку, чтобы взяться за поручень. Она переходит на другую сторону улицы, если видит впереди пьяную компанию. У неё нет подруг, она ни с кем не откровенничает, а коллеги считают её нелюдимой, себе на уме. «Замуж тебе надо, — говорит ей повар тётя Нюра, — вон, Гришка-нарезчик на тебя как кот на сметану смотрит». Лика только усмехается уголком рта: «Мне и так хорошо, тёть Нюр. У меня сын есть».

Иногда она вспоминает маму. Не ту, забитую и вечно в синяках, а ту, что шептала ей: «Ягодка моя». Лике кажется, что Таисия видит их сейчас. И знает, что Лика справилась. Что смогла разорвать этот чёртов круг, в котором баба не хотела, а кобель скакал. Что она не продала своего ребёнка ни за долг, ни за крышу над головой. Что у Егорки другая жизнь, совсем другая.

Однажды, незадолго до Нового года, она везла Егора на трамвае в торговый центр, выбирать подарок. На задней площадке какой-то мужик, грузный, в расстёгнутой до пупа дублёнке, несмотря на мороз, громко материл кого-то по телефону, размахивая рукой. Егор, сидевший у Лики на коленях, напрягся, вцепился пальцами в её пальто и прошептал:

— Мам, а этот дядя злой? Он нас не тронет?

Лика прижала его к себе, чувствуя, как колотится его маленькое сердечко. Она посмотрела на мужика тяжелым взглядом, тем самым, которым когда-то смотрела на отца. Тот, перехватив её взгляд, осёкся, что-то буркнул в трубку и отвернулся.

— Нет, сынок, — сказала Лика. — Никто нас не тронет. Пока я рядом, никогда. Ты уж мне поверь.

Егор кивнул и уткнулся носом в её плечо. Трамвай качнуло, и они поехали дальше, мимо заснеженных улиц, мимо ярких витрин. Маленькая семья из двух человек, у которой впереди была целая жизнь, и в этой жизни больше не было места ужасу.