Сашка Трофимов въехал во двор на «Гелендвагене», просигналил три раза и вылез наружу, не заглушив мотор. Был он в спортивном костюме с лампасами, в белых кроссовках и бейсболке козырьком назад. Шея бычья, щёки, как два румяных шара. Дверью хлопнул так, что с берёзы сорвалась ворона.
Андрей сидел на лавочке у второго подъезда и смотрел на старого друга без улыбки.
— Здорово, Андрюха! — заорал Санек через весь двор. — Чё сидим, кого ждём? Бабки есть? Я тему привёз, ахнешь.
Андрей затянулся, выпустил дым и щелчком отправил окурок в урну. Попал. Всегда попадал.
— Ну?
Санек подошёл, плюхнулся на лавку рядом, достал из кармана телефон. На экране фотография. Какой-то склад, стеллажи, коробки с маркировкой.
— Мужик один корейскую косметику пригнал. С конфиската. Пятьсот коробок. Продаём через инет, прибыль триста процентов. Вход триста тысяч с носа. Ты со мной или как?
Андрей посмотрел на экран. Потом на Санька. Тот аж пританцовывал от нетерпения.
— Где склад?
— За городом. Аренда копеечная. Всё чисто, по бумагам.
— Когда забирать?
— Да хоть завтра. Кинь бабло на карту и поехали.
Андрей подумал. Триста тысяч у него было. Как раз триста. Он копил на новую «Ниву» — старая уже сыпалась, движок жрал масло, днище гнилое. Но Санька он знал с армии. Тот был балабол и позёр, но коммерческое чутьё имел. Два раза уже проворачивали вместе дела. Один раз прогорели на автозапчастях, второй подняли на китайских телефонах. В сумме вышли в ноль. Может, третий раз счастливый?
— Ладно, — сказал Андрей. — Скину.
Санек просиял, хлопнул его по плечу и умчался. «Гелендваген» взревел, обдал лавочку сизым дымом и скрылся за поворотом. Андрей остался сидеть. На душе было муторно, что-то скребло. Но он отмахнулся.
Вечером он перевёл деньги. Сразу все триста тысяч. Оставалось только ждать.
Утром следующего дня Андрей поехал на работу. Он трудился мастером на лесопилке, что в двенадцати километрах от города. Место не сахарное: зимой холод собачий, летом пыль столбом, пилорама орёт так, что к вечеру голова гудит. Но платили сносно, и коллектив был нормальный. Восемь часов отпахал и свободен.
В тот день напарник Андрея, Михалыч, мужик лет пятидесяти, полез менять цепь на пилораме и зажал палец. Несильно, но до крови. Сидел теперь на ящике, матерился и тряс кистью.
— Больно? — спросил Андрей, подавая ему тряпку.
— А ты как думал? — Михалыч сплюнул. — Пальцы, они нервные. Один фиг что зубы. Ты когда зуб последний раз лечил?
— Давно. Года три назад.
— Вот и я про то. Здоровье, Андрюха, не купишь и не починишь. Ты вон молодой ещё, а тоже на пилораме горбатишься. Чего не уедешь? В большой город бы подался. Там деньги другие.
— Куда я уеду, — отмахнулся Андрей. — У меня мать здесь, дом.
— Дом, это да, — согласился Михалыч.
Разговор угас. Палец Михалыча замотали пластырем, и он пошёл отлёживаться в бытовку.
Андрей остался один. Подошёл к станку, проверил натяжение цепи, включил подачу. Пилорама взвыла. Он надел наушники.
Работа успокаивала. Когда идёт доска — ровная, без сучков, — это почти медитация. Главное — не засмотреться, не задуматься. Потому что любое отвлечение здесь чревато. Андрей помнил, как три года назад одному парню оторвало фалангу. Тот просто полез поправить доску на ходу. Секунда, и нет пальца. Потом этот палец искали в опилках. Нашли, пришили. Но парень уволился и запил.
Андрей так не хотел. Он вообще ничего такого не хотел. Он просто хотел заработать. Починить «Ниву». Сделать матери ремонт в ванной, плитка там отваливалась, трубы текли. Может, съездить на море. Он на море был один раз в жизни, в детстве. Помнил гальку, горячую под ступнями, и вкус солёной воды на губах.
Но это всё потом. Сначала сделка.
Неделя прошла тихо. Санек не звонил. Андрей набирал его дважды, тот сбрасывал. На третий раз ответил.
— Алло?
— Санек, ты где? Сделка когда?
— Андрюха, слушай… — голос был непривычно тихий. — Тут накладка вышла. Косметику на таможне задержали. Там вопросы по сертификации. Надо ещё неделю подождать.
— Подождать? Ты мне голову не морочь. Ты склад нашёл? Договор заключил?
— Ну… я пока ищу.
— То есть ты бабки взял, а воз и ныне там?
— Андрюха, ты чё, не веришь мне? Я решу! Я всегда решал!
Андрей молча сбросил. Сел на табуретку в кухне, закурил прямо в квартире. Дым поднялся к потолку, заклубился под лампой.
Что-то пошло не так. Что-то с самого начала пошло не так.
Он стал вспоминать. Санек в тот день, во дворе. Его бегающие глаза. Его суетливые движения. Как он слишком громко кричал. Как слишком быстро уехал.
Андрей докурил, раздавил окурок в пепельнице и пошёл к комоду. Достал старый ежедневник, куда записывал важные дела. Нашёл номер телефона. Позвонил.
Ответил мужик.
— Слушаю.
— Коля? Это Андрей, с лесопилки. Помнишь меня?
— Ну, помню. Чего хотел?
— Ты с Саньком дел не имел? С Сашкой Трофимовым?
Пауза. Потом короткий смешок.
— Имел год назад. Денег дал пол-лимона на стройматериалы. Он все решал, решал, но так и не решил. Я ему зуб выбил. И плевать, что одноклассник.
— Где он сейчас?
— Где-где. Офис у него на Киевской, арендовал недавно. Типа логистический центр. Вывеску повесил — «Трофимов и партнёры». Партнёры — это мы с тобой, Андрей и другие лохи.
Андрей положил трубку. Походил по комнате, от окна к двери, от двери к окну. За стеной тикали ходики. Мать коллекционировала часы, у неё их было штук пятнадцать, и все тикали вразнобой. В тишине это сводило с ума.
Он надел куртку и вышел.
Киевская улица находилась в центре. Там, где старые купеческие особняки переделали под офисы. Андрей припарковал свою дребезжащую «Ниву» у тротуара, заглушил мотор. Мотор ещё кашлял минуту — чих-чих-чих, — как старый курильщик. Потом затих.
Вывеска была именно там, где сказал Коля. «Трофимов и партнёры». Золотые буквы на чёрном фоне. Андрей толкнул стеклянную дверь и вошёл.
Внутри пахло новой мебелью. Ресепшен. Девушка за стойкой — длинноногая, накрашенная, с лицом профессиональной секретарши. Увидела Андрея и улыбка её слегка поблекла. Видимо, посетитель в рабочей куртке и стоптанных берцах не вписывался в интерьер.
— Вы к кому?
— К Трофимову.
— Александр Владимирович занят. У него совещание.
Андрей молча обошёл стойку и направился к двери с табличкой «Генеральный директор». Секретарша вскочила.
— Мужчина! Мужчина, вы куда?!
Он не обернулся. Открыл дверь.
Санек сидел в кресле, задрав ноги на стол. В одной руке телефон, в другой чашка кофе. Увидел Андрея и поперхнулся.
— Андрюха? Ты чё тут…
— Совещание у тебя, говорят, — сказал Андрей. — С кем совещаешься? С кофе?
Санек убрал ноги со стола. Встал, одернул пиджак. Пиджак на нём был новый, синий, плохо сидящий в плечах.
— Андрюха, давай спокойно. Я всё объясню.
— Не надо. Я всё понял. Где мои деньги?
Санек вздохнул. Подошёл к окну. За окном была парковка, на которой стоял его «Гелендваген».
— Понимаешь, — начал он, — бизнес это риски. Я вложил твои триста в другую партию. Не косметику, а бытовую химию. Там маржа больше. Но поставщик кинул. Товар оказался палёный. Я сейчас сужусь. Как только выиграю суд всё верну с процентами. Честно.
— Ты Николаю про стройматериалы то же самое говорил?
Лицо Санька дёрнулось. На лбу выступил пот. Мелкий, бисерный.
— Зуб-то вставил? — спросил Андрей тихо.
Санек инстинктивно прикрыл рот ладонью.
— Я отдам, — сказал Санек. — Через месяц. Ну, через два. Ты потерпи.
— Терпел я уже. Хватит.
Андрей шагнул к столу. Санек шарахнулся к окну. Но Андрей не стал его бить. Он взял со стола кофе и вылил содержимое прямо на клавиатуру ноутбука. Экран мигнул и погас.
— Ты… ты что творишь? — закричал Санек. — Там документы! Там база клиентов!
— База у тебя одна, — сказал Андрей. — База знакомых, которых ты кидаешь. Но она кончается. Я был последний.
Он повернулся и вышел. Секретарша вжалась в стойку. Он прошёл мимо неё, даже не взглянув. Хлопнула стеклянная дверь.
На улице моросил дождь. «Нива» завелась с третьего раза. Андрей вырулил на дорогу и поехал куда глаза глядят.
Триста тысяч — это не просто деньги. Это год работы. Пропущенные выходные, смены по двенадцать часов в мороз. Это скрип пилорамы в ушах даже по ночам, в тишине. Это позвоночник, который к вечеру ноет так, что спать можно только на спине.
Андрей знал цену деньгам.
Он ехал через город. Мимо светофоров, магазинов, новых жилых комплексов с разноцветными фасадами. Там жили люди, у которых были другие проблемы. Ипотека. Карьера. Школы для детей. Они не вкладывали триста тысяч в «корейскую косметику». Они вообще не знали никакого Санька. Им было не понять.
Андрей остановился у обочины и заглушил мотор. Дождь стучал по крыше — часто, дробно. Он опустил стекло и закурил.
Надо было что-то решать.
С одной стороны, можно забить. Ну, потерял, бывает. Жизнь — это череда потерь. Он терял и раньше. Отца потерял в двенадцать лет — инфаркт, прямо за рулём «Москвича». Машина ушла в кювет, отец умер мгновенно. Андрей тогда не плакал, он просто перестал говорить на месяц. Мать думала — немота. Врачи разводили руками.
Потом потерял старшего брата. Тот уехал на заработки в Тюмень и пропал. Ни звонков, ни писем. Спустя три года нашёлся: живой, здоровый, женатый. Просто не хотел возвращаться. Андрею на тот момент было двадцать. Он позвонил брату, спросил: «Почему?» Тот ответил: «А что там делать? В дыре твоей?» И положил трубку.
Потом потерял жену. Таня ушла к другому. Ушла тихо, без скандала. Просто собрала вещи, пока Андрей был на смене. Оставила записку: «Я устала». Три слова. Меньше, чем в СМС. Он пришёл домой, а там пустые вешалки в шкафу, холодный чайник, тишина. И эти дурацкие часы на стенах, которые тикали, тикали, тикали.
С тех пор он с женщинами не связывался. Не то чтобы боялся, просто не видел смысла. Зачем? Чтобы опять остаться одному?
Так что, триста тысяч не самая большая потеря. Но сейчас Андрей понял: дело не в сумме. Дело в том, что Санек был его последним другом. Не коллегой, не соседом, не знакомым. Другом детства. Со школы. С уроков физры, где Санек тянул его на себе. С тех пьянок под гитару, где они орали «Батарейку» до хрипоты. С тех разговоров про жизнь, где Санек говорил: «Мы, Андрюха, с тобой одной крови. Мы никогда друг друга не предадим».
И вот теперь это!
Андрей затушил сигарету и выбросил в окно. Дождь кончился. Над городом висело серое, низкое небо. Он завёл машину и поехал домой.
Мать встретила его на пороге. Маленькая, сухонькая, в ситцевом халате и тапочках с помпонами. Увидела его лицо и всё поняла.
— Андрюш, что случилось?
— Ничего, мам. Работа.
— По лицу вижу, что что-то случилось. Есть хочешь? Я борщ сварила.
— Не хочу.
— Чай?
— Давай.
Они сидели на кухне. Мать разливала чай. Ходики на стене тикали. На плите булькала кастрюля. За окном уже смеркалось.
— Деньги я потерял, — сказал Андрей. — Триста тысяч.
Мать не ахнула, не всплеснула руками. Просто поставила чашку на стол и посмотрела на сына.
— Саше отдал?
— Откуда знаешь?
— Я всё про него знаю. Он же с детства такой был. Помнишь, в пятом классе он у тебя велик украл? На неделю. А потом вернул и сказал, что брал покататься.
Андрей нахмурился. Он забыл про этот случай. А мать помнила. Мать всё помнила.
— Ты тогда ревел, — продолжала она. — Велик был новый, тебе отец подарил. А Саша на нем неделю гонял. Ты его простил тогда. А сейчас?
— Что — сейчас?
— Тоже простишь?
Андрей отпил чай. Чай был горячий, обжигал язык. Он молчал. Ответа у него не было.
— Я не про деньги, — сказала мать. — Деньги дело наживное. Я про душу. Ты уже столько потерял. Отца. Брата. Таню. Теперь вот и друга теряешь. Тяжело терять, Андрюш. Я знаю.
Она встала, подошла к плите, помешала борщ. Андрей смотрел на её сгорбленную спину, на волосы, собранные в жидкий пучок, и думал: «Ты тоже всё потеряла. Мужа. Сына. Второй сын рядом, а толку чуть. Живёшь в квартире без ремонта, сводишь концы с концами, а никогда не жалуешься. Как ты это делаешь?»
Вслух он этого не сказал. Просто встал, обнял её сзади — неловко, одной рукой, — и уткнулся лицом в её затылок. Пахло мылом и чем-то родным.
— Ничего, — сказала она. — Перемелется. Ты сильный.
Андрей не ответил. Он не знал, сильный он или нет. Он знал только, что завтра снова на работу. Снова пилорама. Снова Михалыч с его ноющей спиной и шутками про политику. Снова цех, опилки, мороз. И так по кругу. День за днём.
Но ещё он знал, что больше не ответит на звонок Санька. Вообще. Никогда. Даже если тот предложит вернуть деньги в тройном размере. Потому что дружба — она как цепь на пилораме: если один раз порвётся, на изоленту её не починишь.
Ночью Андрей лежал без сна. Слушал, как тикают часы. Вспоминал.
Их шалаш на реке. Дождь, холод собачий. И Санек говорит: «Мы с тобой одной крови. Никогда друг друга не предадим».
Интересно, когда именно эти слова перестали что-то значить? В какой момент? Может, не было такого момента. Может, они с самого начала ничего не значили. Может, Санек всегда был таким, а Андрей не хотел замечать.
Он повернулся на бок. За стеной глухо кашляла мать, у неё бронхит никак не проходит. Надо бы отвезти её в больницу, к терапевту. Купить лекарств. Тоже деньги. А их теперь нет.
Ладно. Заработает.
Он закрыл глаза.
Перед сном ему представилось море. Не то, южное, где он был в детстве. Какое-то другое — холодное, северное, с тяжёлыми серыми волнами. Он стоял на берегу и смотрел на горизонт. И ничего не ждал. И никого не звал. Просто стоял и дышал.
Утром Андрей встал в пять. Выпил кофе. Мать ещё спала. Он надел свою куртку, вышел на крыльцо.
Мороз ударил в лицо. Снег скрипел под ногами. Над лесом вставало солнце — огромное, рыжее. Андрей завёл «Ниву» и поехал на смену.
По дороге он заехал на заправку. Взял бензин, пачку сигарет и дешёвый кофе в пластиковом стакане. Стоял у машины, пил горячее, смотрел на трассу. Мимо шли фуры, гудели двигателями, неслись куда-то — в город, в область, в другие жизни.
И тут зазвонил телефон. Номер незнакомый.
Андрей взял трубку.
— Алло.
— Андрей Дмитриевич? Вас беспокоит следователь Рогов. Уголовный розыск. Вы знаете Александра Владимировича Трофимова?
Сердце у Андрея упало от нехорошего предчувствия.
— Знаю. А что?
— Сегодня ночью его нашли в офисе. Мёртвым. Огнестрельное ранение.
Андрей молчал.
— Вы не могли бы подъехать? У нас к вам несколько вопросов. Вы, по нашим данным, вчера заходили к нему в офис. Имели конфликт.
— Имел, — сказал Андрей. — Деньги он мне был должен.
— Вот об этом и поговорим. Ждём вас в отделении. Адрес сейчас пришлю.
Короткие гудки.
Андрей стоял с телефоном в руке. Ветер трепал воротник. Мимо проехала ещё одна фура — длинномер, гружёный лесом. Брёвна были свежие, в снегу.
Санек мёртв.
Он сел в машину, завёл мотор. И поехал не на лесопилку, а в город.
В отделении его встретил следователь Рогов, невысокий, лысоватый мужчина в очках. Посадил напротив, долго перебирал бумаги.
— Значит, так, Андрей Дмитриевич. Трофимова застрелили вчера вечером. Примерно в одиннадцать. Вы где были в это время?
— Дома, с матерью.
— Подтвердит?
— Да.
— Хорошо. А зачем вы вчера днём приходили в офис?
Андрей рассказал. Про триста тысяч, корейскую косметику и кофе, вылитый на ноутбук. Рогов слушал, кивал, записывал. Потом снял очки, протёр.
— У Трофимова таких, как вы, знаете сколько? Двадцать семь человек по заявлениям. И это только за два последних года. Миллионов пятнадцать в сумме. Пирамида натуральная.
— Пирамида?
— Ну да. Брал деньги у одних, отдавал другим. Чтобы создать видимость. Многие получали обратно, даже с прибылью. Вы нет. Вы попали в конец цепочки.
Рогов вздохнул.
— Так что мотив у вас, конечно, есть. Но у вас алиби. Да и почерк… Трофимов задолжал серьёзным людям. Очень серьёзным. Там, где вы кофе выливали, они стреляют. Так что вы свободны.
Андрей встал, пошёл к двери.
— Андрей Дмитриевич, — окликнул Рогов. — Деньги ваши, конечно, никто не вернёт. Но вы вот что… Не жалейте о них. Жалейте о другом.
— О чём?
— О том, что друга потеряли. Хоть и такого.
Андрей вышел.
На улице ярко светило солнце. Снег слепил глаза.
Он сел в «Ниву» и долго сидел без движения.
Друг. Какой он друг? Санек с детства был пройдохой. Ещё в школе списывал у Андрея, а потом сдавал его учителям. В юности занимал деньги и не отдавал. Всегда. Андрей знал это. Знал и закрывал глаза. Почему? Потому что боялся остаться один. Потому что Санек был единственным, кто звонил просто так. Кто говорил: «Давай по пиву?» Кто помнил их общее прошлое.
Теперь и этого не было.
Андрей завёл мотор и поехал на лесопилку. Опоздал. Михалыч встретил его хмуро.
— Где шлялся? Тут станок встал. Цепь менять надо, а я один не могу, палец болят.
— Сейчас починим.
Они пошли в цех. Вдвоём сняли цепь, поставили новую. Настроили натяжение. Запустили. Пилорама загудела. И Андрей встал на своё место, надел наушники и принялся за работу.
Доски шли одна за другой. Ровные, без сучков. Монотонный труд вымывал мысли из головы. К обеду он уже почти забыл о следователе, о Саньке, о деньгах. Только руки работали и глаза следили за линией реза.
В перерыве Михалыч подсел к нему.
— Слышь, Андрюха. Я тут подумал. У меня свояк в Архангельске. На лесозаготовке. Говорит, там люди нужны. Зарплата в два раза выше. Жильё дают. Поедешь?
Андрей откусил бутерброд, запил чаем из термоса.
— А мать?
— Приезжать будешь. Тут всего-то шестьсот вёрст. Не расстояние.
Андрей посмотрел в окно. Там, за грязным стеклом, крупными хлопьями падал снег, как в детстве.
— Подумаю, — сказал он.
— Думай. Только недолго. Свояк ждать не будет.
Вечером Андрей вернулся домой. Мать уже спала. Он тихо, чтобы не разбудить, разулся, прошёл в кухню.
На столе лежал конверт.
Он открыл. Там были деньги. Много. Он пересчитал — ровно триста тысяч. И записка. Почерк корявый, торопливый.
«Андрюха, прости. Я знаю, что могу не вернуться. Поэтому передал через знакомого матери твоей. Если что, не поминай лихом. Санек».
Андрей перечитал три раза. Отложил записку. Потом достал телефон и набрал номер Михалыча.
— Михалыч, я согласен. Звони свояку.
Добавить комментарий