Василий был мастером, а не просто столяром. Дерево он чувствовал пальцами. Проведёт ладонью по доске и замрёт на секунду. Глаза в сторону. Слушает.
Его спрашивали: «Вы чего там слышите-то?» Он пожимал плечами: «Не знаю. Тёплое оно или холодное. Говорит или молчит». Люди переглядывались. Думали, чудит мужик. Но работу его видели и молчали.

Мебель он делал без единого гвоздя. Шип в паз. Дерево к дереву. Соберёт — монолит. Проведи рукой, ни стыка, ни зазора. Как будто так и росло.

Нина, жена, как-то сказала:

— Ты, Вась, свои столы как детей рожаешь.

Он усмехнулся. Сказал:

— Детей рожать твоё. А моё, чтобы им за столом сидеть удобно было.

Нина работала в школе. Вела младшие классы. Возвращалась затемно. Садилась на кухне, раскладывала тетрадки. Василий заходил с улицы, стряхивал стружку с рукавов, садился напротив. Она читала вслух детские каракули, смешные ошибки. «У меня дома живёт кот Васька. Он серый и наглый». Нина смеялась, Василий кивал: «Хороший кот. Правильный».

Денег вечно не хватало. Но он не умел брать дорого за свои творения. Назовёт цену и тут же смутится, отведёт глаза.
Нина злилась:

— Не стесняйся того, что ты хороший мастер! Ты чего молчишь, когда тебя о цене спрашивают? Нам деньги нужны! Лене бы послали и Косте отложили на будущее.

Он отмалчивался. Один раз сказал:

— Я не из скромности молчу, Нин. Просто люди вокруг свои. Как с них драть-то?

Дочь, Лена, училась в большом городе на учителя. Сын, Костя, служил в армии. Всё шло по накатанной.

А потом Нина стала кашлять.

Сперва по утрам. Она говорила: «Простыла. В школе сквозняки. Дети чихают, сам понимаешь».
Он кивал. Но ночью лежал без сна, слушал её дыхание. В груди у неё что-то свистело, тоненько так, на выдохе. Он вставал, поправлял одеяло, стоял над ней в темноте. Она не просыпалась.

Через месяц жена уже не могла дойти до школы без остановок. Шла, держась за заборы. Однажды он увидел её в конце улицы. Нина стоит, упёрлась лбом в забор. Дышит.

— Нин?

— Сейчас, Вась. Сейчас. Отдышусь.

Он взял её под руку. Повёл домой. Она не спорила.

Врач в больнице долго слушал, стучал по спине, глядел на снимок. Потом сел, снял очки, начал протирать. И Василий понял раньше, чем он что-то сказал.

— Срочно нужно в областной центр. Желательно вчера.

— Очередь? Квота?

— Очередь три месяца. Квота полгода. Если сами…

Врач написал на бумажке сумму. Цифры. Много цифр. Василий смотрел на них, и они не складывались. Он всю жизнь считал в досках, в метрах, в часах работы. А тут просто число. И за ним Нина.

Он вышел в коридор. Сел на скамейку. Достал из кармана носовой платок — старый, выцветший, с вышитой буквой «В». Нина вышивала, когда ещё могла сидеть вечерами без тетрадок. Он сложил платок. Развернул. Снова сложил. Встал.

Дома он открыл мастерскую. В углу, укрытый простынёй, стоял комод. Вишня. Три ящика. Резные ручки — листья, цветы, тонкая вязь. Он делал его два месяца. Заказчик сосед, Петрович. Заплатил аванс. Договорились на октябрь. Василий стащил простыню.

Комод был хорош. Лучшее, что он делал за последние годы. Он провёл ладонью по крышке. Дерево было тёплое, живое. Он постоял. Потом вытащил телефон. Набрал Петровича.

— Петрович. Тут такое дело. Не смогу я тебе комод отдать. Деньги верну.

— Ты чего, Василь?

— Нина заболела. В больницу надо срочно. А денег нет.

В трубке помолчали.

— Вези, — сказал Петрович. — И деньги оставь себе. Потом сочтёмся.

— Я отдам.

— Говорю же, сочтемся. Когда-нибудь.

Василий погрузил комод в прицеп. Поехал в город.

На ярмарке было шумно. Продавали картошку, валенки, китайские куртки. Он встал в сторонке. Комод на снегу. Рядом — картонка: «Ручная работа. Вишня». И цена — впятеро против обычной. Он стоял и смотрел, как люди проходят мимо. Кто-то косился, кто-то качал головой. Один мужик сказал: «За эти деньги можно машину купить». Василий не ответил. Смотрел на комод. Думал: «Не продам — займу. Украду. Что угодно. Только бы она…»

К вечеру он продрог. Соседка по ряду, тётка в пуховом платке, принесла ему чай в пластиковом стаканчике. Он взял. Руки дрожали. Чай пролился на снег.

— Слушай, мужик. Ты бы хоть людям что-то рассказывал о своем комоде. А то стоишь как памятник. Кто ж купит?

— Не умею я рассказывать.

— А ты научись.

Через час подошёл мужчина. В пальто с меховым воротником. Остановился. Долго смотрел на комод. Потом присел на корточки. Провёл пальцами по резьбе. Открыл ящик. Вдохнул запах.

— Кто делал?

— Я.

Мужчина посмотрел на него. На руки — в трещинах, с тёмными подушечками пальцев. На глаза — красные от холода и чего-то ещё.

— Давно занимаетесь?

— Тридцать лет.

— Я беру. И ещё закажу. У меня магазин в Москве. Авторская мебель. Я вас искал, честное слово!

Василий молча кивнул. Мужчина отсчитал деньги. Он положил их во внутренний карман. Застегнул. И только тут впервые за день выдохнул — длинно, со свистом, как выдыхают после тяжёлой работы.

Дома Нина сидела на кухне. Ждала. Увидела его, встала.

— Где был?

— Продал комод.

— Тот? Петровича?

— Его.

Она опустилась обратно на табуретку. Он подошёл, встал рядом. Молча вынул деньги, положил на стол. Она посмотрела. Заплакала негромко.

— Вась. Ты ж его два месяца…

— Я тебя двадцать пять лет знаю. Сравнила.

Она всхлипнула. Он сел рядом. Взял её руку. Рука была сухая, горячая. Он держал её, гладил большим пальцем — шершавым, с вечной занозой под кожей. Так и сидели. Чайник закипел, выключился. Остыл. А они сидели.

Утром он повёз её в областной центр.

Лечение было долгим. Пять месяцев. Она лежала в палате, он снимал угол у незнакомых людей. Ходил к ней каждый день. Читал вслух те самые тетрадки — она просила некоторые взять с собой, когда уезжали. Смешные детские фразы. «Я люблю маму потому что она добрая». «Я хочу стать космонавтом». Он читал. Она слушала, иногда улыбалась. Иногда засыпала.

Один раз врач отозвал его в сторону.

— Хорошая динамика.

— Что это значит?

— Это значит, будет жить.

Василий вышел на улицу. Сел на ступеньки больницы. Снег уже таял. Весна. Он сидел и смотрел, как капает с крыши. Ничего не чувствовал. Только легкость. Такую, какая бывает, когда отпускает страх.

Через неделю её выписали.

Дома он первым делом пошёл в мастерскую. Открыл дверь. Вдохнул запах дерева, лака, пыли. Подошёл к верстаку.

---

Через месяц зашел Петрович.

— Василь. Я чего зашёл…. Как Нина?

— Нормально. Уже ходит. В школу пока не вернулась, но скоро обещают.

— Хорошо. — Петрович мял шапку. — А комод?

Василий кивнул.

— Пойдём.

В углу мастерской, укрытый тканью, стоял комод. Дуб. Тяжёлый. Четыре ящика. Резьба — не цветы. Птицы. Сирины. Алконосты. Из старых книг, которые Василий листал вечерами у Нининой кровати. Он резал их месяц. Медленно. Долго. Иногда ночью, когда не спалось. Думал о ней и резал.

Петрович смотрел. Молчал. Потом сел на корточки, провёл пальцем по крылу. Птица глядела на него круглым деревянным глазом.

— Вась. Я не могу это взять.

— Почему?

— Потому что это не комод. Это… я не знаю. Сколько он стоит?

— Нисколько.

— Чего?

— Это тебе, за ожидание. И за то, что не ругался. И за аванс, который оставил.

Петрович выпрямился. Лицо у него было растерянное.

— Ты чего, Василь. Я ж так не могу. Это ж работа.

— А я теперь могу. У меня теперь заказчики из Москвы и из Питера. И из-за границы письмо было. Я теперь, Петрович, цену знаю. И за работу, и за дружбу.

Петрович шагнул к нему. Обнял молча, по-мужски. Василий стоял, похлопывал его по спине. Пахло стружкой и лаком.

Вечером они с Ниной сидели на крыльце. Август. Пахло яблоками и дымом. Она накинула на плечи его старую куртку. Дышала ровно, тихо.

— Вась.

— М?

— Помнишь, ты мне читал тетрадки? В больнице.

— Помню.

— Там один мальчик написал: «Счастье — это когда ничего не болит». Я тогда подумала глупость. А потом поняла, что нет. Правда. Устами младенца, как говорится.

Он повернулся к ней. Взял за плечи. Притянул к себе. Уткнулся носом в плечо.

— Нин, — сказал он. — Ты только живи. А денег я заработаю. Я всё умею. Я ж столяр.

Она засмеялась. Он тоже. И смеялись они тихо, в темноте, под огромным августовским небом. А в мастерской, на верстаке, лежала новая доска. Ждала утра.