Лифт мягко поднимался вверх, отсчитывая этажи — восьмой, девятый, десятый. Кабина была зеркальная, и в ней отражались двое: парень в расстёгнутой куртке, с коробкой в руках, и девушка рядом с ним, в светлом пальто, с пакетом, из которого торчали рулон бумажных полотенец и бутылка средства для мытья полов.

— Ты представляешь, мама сказала, что шторы в гостиную надо вешать обязательно на карниз с двумя рядами, потому что «второй ряд — для тюля», а я ей говорю: мам, ну какой тюль в двадцать первом веке, у нас жалюзи, — говорила она, улыбаясь своему отражению и поправляя волосы. — Она обиделась, конечно. Сказала, что я ничего не понимаю в уюте.

— А мой отец сказал, что если мы не повесим полки в ванной ровно по уровню, он лично приедет с лазерным нивелиром и всё переделает, — отозвался парень, перехватывая коробку удобнее. — Представляешь? Лазерный нивелир. У нас в ванной. Я ему говорю: пап, это просто полка для зубных щёток, а он мне: «Костя, всё начинается с полки для зубных щёток».

Она рассмеялась звонко, так, как смеются люди, у которых всё только начинается. Лифт остановился, и двери разъехались в стороны.

— Ну вот, — сказала она, выходя первой. — Десятый этаж, наша новая жизнь. Кстати, я вчера познакомилась с соседкой из пятьсот девятнадцатой. Нормальная такая женщина, сказала, что здесь все друг друга знают. Правда, предупредила, что есть одна бабушка… как её… Наталья Петровна, кажется. Сказала, что с ней «надо аккуратно». Что это значит, интересно?

— Наверное, просто старенькая, — пожал плечами Костя. — Может, глуховатая. Будешь громко музыку слушать, станот ругаться. У меня в детстве была такая соседка, тётя Валя. Она нам в дверь звонила, если мы после десяти вечера телевизор смотрели.

— Ну, мы же не будем слушать музыку после десяти, — сказала Лена. — Мы вообще тихие.

Они прошли несколько шагов по коридору, и Костя остановился так резко, что коробка чуть не выскользнула из рук. Лена сделала ещё шаг и замерла.

Их красивая железная дверь была вымазана. Не просто испачкана. Она была вымазана по всей поверхности, сверху донизу, чем-то бурым, с резким, тяжёлым запахом, от которого мгновенно запершило в горле. Рука в резиновой перчатке, судя по всему, только что завершила своё дело. На полу, у самого порога, лежала смятая перчатка, измазанная тем же самым. А рядом стояла она.

Старуха.

Маленькая, сгорбленная, в каком-то невероятном пальто, надетом поверх халата, в тапках на босу ногу, с седыми космами, выбивающимися из-под платка. Она стояла и смотрела на них не мигая, не отводя глаз, с выражением, в котором смешались торжество, ненависть и что-то ещё, похожее на безумную уверенность в своей правоте.

Лена вскрикнула. Не громко, скорее как-то по-детски, беспомощно, и прижала руку к губам.

— Что… — начал Костя. — Что вы… что это такое? Вы что, с ума сошли?

Старуха усмехнулась. Усмешка вышла неприятной, обнажающей редкие жёлтые зубы.

— Это вам, — сказала она. — Это вам, чтобы вы знали. Приехали, значит. Купили квартирку. Думаете, вы теперь тут хозяева? Думаете, я не понимаю? Я всё понимаю. Вы меня уб.ить хотите. Вы квартиру мою хотите. Я знаю, я всё знаю.

Костя медленно поставил коробку на пол, потому что руки вдруг перестали слушаться. Лена всё ещё стояла с рукой у рта, глядя на дверь, на этот бурый слой, и в её глазах уже стояли слёзы.

— Какую квартиру? — спросил Костя, стараясь говорить спокойно. — Какую квартиру мы хотим? Мы только что приехали. Мы тут живём два дня.

— Врёшь, — спокойно, почти ласково сказала старуха. — Все врут. Все говорят: «Мы не хотим», «мы не трогаем», а сами ждут. Ждут, когда я умру. Я знаю. Я слышу, как вы по ночам ходите. Я слышу, как вы шепчетесь. «Скоро, — шепчетесь, — скоро эта старая сдо.хнет, и квартира наша будет». А не будет. Не будет вам ничего. Я жить буду. Я долго жить буду. Я вас переживу.

Она говорила это ровно, без крика, и от этой ровности становилось страшнее, чем от любого вопля. Лена всхлипнула.

— Костя…

— Подожди, — он шагнул было к старухе, но та вдруг выбросила вперёд руку, сухую, с длинными ногтями, и зашипела:

— Не подходи! Не подходи, уби.йца! Я знаю, у тебя нож! У тебя в кармане нож! Ты меня зар.еже.шь, как ту, из третьего подъезда! Я всё знаю! Я всё видела!

Костя остановился. Он не знал, что делать. Он никогда в жизни не сталкивался ни с чем подобным. Он вырос в обычной семье, учился, работал, потом встретил Лену, потом они поженились и родители с двух сторон подарили деньги на приобретение жилья. И вот квартира в доме, который сдали три года назад, десятый этаж, вид на город, ремонт, планы, счастье. А теперь он стоял в коридоре и смотрел на дверь своей квартиры, измазанную человеческими экскрементами, и слушал, как безумная старуха обвиняет его в уби.йстве.

— Я не убий.ца, — сказал он тихо. — Я вас не знаю. Я вас первый раз вижу.

— Видишь, — сказала старуха торжественно, — видишь! Признался! Первый раз вижу, говорит. А откуда ты знаешь, что я Наталья Петровна? Откуда ты знаешь, если первый раз видишь? Значит, следил. Значит, высматривал. Значит, правда всё.

— Я не знаю, как вас зовут, — ответил Костя.

— Знаешь! — закричала вдруг она, и эхо прокатилось по подъезду. — Знаешь! Имя моё знаешь! Я ночами не сплю! Я всё слушаю! А вы там ходите! Ходите! Скрипите! Шепчетесь! Я слышу!

Из соседней двери выглянула женщина, та самая соседка, с которой Лена познакомилась вчера. Она выглянула, увидела старуху, увидела дверь, и лицо у неё сделалось такое, будто она увидела что-то привычное, но всё равно неприятное.

— Наталья Петровна, — выдохнула она устало. — Ну что вы опять? Ну зачем вы это сделали? Это же молодые люди, они только переехали.

— Молчи, — отрезала старуха. — Ты с ними заодно. Я знаю. Все заодно. Все хотите меня уб.ить. Все ждёте. А я не умру. Я назло вам не умру.

Она повернулась медленно, с достоинством, и пошла к своей двери. Дверь у неё была такая же, как у всех в этом доме, стандартная, коричневая, только с множеством замков и цепочек. Она открыла её ключом, висящим на шее на верёвочке, и, прежде чем войти, обернулась и сказала:

— Я на вас в милицию напишу. За то, что вы меня убив.аете. Я всё запишу. Всё.

И скрылась за дверью. Щёлкнули замки — один, второй, третий.

Лена посмотрела на дверь, закрыла лицо руками и заплакала.

Женщина из пятьсот девятнадцатой подошла ближе.

— Давайте я вам помогу, — сказала она тихо. — У меня есть средство. Я вам дам. И перчатки. Это… это не первый раз.

Костя смотрел на неё, не понимая.

— Что значит не первый раз?

— Это она не первый раз так, — вздохнула женщина. — Она и раньше… с другими соседями. Вы не первые. До вас тут молодая пара жила. Они полгода промучились и продали квартиру. А до них мужчина один. Он вообще месяц прожил. Она ему в замочную скважину клея налила. Он не мог ключ вставить. Вызывал слесаря, а она вышла и сказала, что он взломщик. Полиция приехала… разобрались, конечно, но он потом всё равно уехал.

Лена подняла голову.

— Почему вы нам не сказали? Вчера? Почему вы не предупредили?

— А что я скажу? — женщина развела руками. — «Здравствуйте, у вас соседка сумасшедшая»? Вы бы всё равно не поверили. И потом… это как-то неудобно. Она же старая, её жалко. Мы все думаем: может, она просто… ну, возраст. Может, это не так страшно. А потом раз, и вот такое.

— У неё есть родственники? — спросил Костя. Он всё ещё стоял, не в силах сдвинуться с места.

— Есть, — кивнула женщина. — Сын. Живёт где-то на другом конце города. Ему пятьдесят, он какой-то там начальник. Я звонила ему один раз. Он накричал на меня. Сказал: «Не трогайте мать, я сам разберусь. А если будете звонить, я найду на вас управу». И всё. Больше он трубку не берёт. Или берёт, но говорит: «Не звоните мне больше». А что делать? Мы тут все как на пороховой бочке. То тихо месяц, то опять. Она ведь не всё время такая. Бывает, выйдет, поздоровается, спросит, как дела. А потом бац и вот такое.

— А почему вы его боитесь? — спросила Лена.

— А вы бы не боялись? — женщина поёжилась. — Он такой… здоровый. Говорит так, будто ты ему должен. Один раз приезжал, так я думала, он сейчас дверь снесёт. Кричал на весь подъезд, что мы все тут гады и что мать он никому не отдаст. Сосед из двадцать второй попробовал с ним поговорить, так он его чуть за грудки не схватил. Сказал: «Ещё раз подойдёшь, пожалеешь». С тех пор все молчат. Боятся. А что делать? У него связи, наверное. Он начальник. А мы кто? Мы простые люди. Мы не хотим проблем.

Костя наконец подошёл к своей двери и посмотрел на неё вблизи. Слой был толстый, почти с палец. Он чувствовал запах и становилось тошно.

— Мы купили эту квартиру на деньги родителей, — сказал он тихо. — Мы только что сюда въехали. Мы не можем уехать.

— Ну, что ж, — вздохнула женщина. — Привыкнете.

— Я не хочу привыкать к этому, — сказала Лена. — Я не хочу привыкать к тому, что мне обмазывают дверь. Я не хочу привыкать к тому, что меня обвиняют. Я не хочу привыкать к тому, что это нормально.

— А что вы сделаете? — спросила женщина. — Вызовите полицию? Она очень хорошо умеет притворяться нормальной. Вызовете скорую? Она скажет, что она здорова. Мы уже вызывали. Она врачам говорит: «Это они наговаривают, а я нормальная». А потом она выходит и опять. Это замкнутый круг.

— Значит, надо что-то делать, — сказала Лена. — Нельзя просто сидеть и ждать, когда она нам дверь сожжёт или нас самих чем-нибудь обольёт.

Она посмотрела на Костю. Он молчал и думал. Он думал о том, что они только начали жить, что они так счастливы были ещё полчаса назад, поднимаясь в лифте, что они смеялись над тюлем и лазерным нивелиром, и что теперь всё это куда-то исчезло, растворилось в этом запахе, в этом коридоре, в этой двери.

— Пойдём, — сказала Лена. — Пойдём в квартиру. Надо всё это отмыть. Потом будем думать.

Они вошли. Дверь они открыли с трудом — ключ входил, но поворачивался тяжело, потому что замок тоже был измазан. Внутри квартира была ещё не обжита: стояли коробки, лежали рулоны обоев, на полу газеты. Пахло краской и теперь ещё и этим.

Лена сразу пошла в ванную, набрала воды в ведро, достала тряпки. Костя стоял в прихожей.

— Ты чего? — спросила она.

— Я не знаю, что делать, — сказал он честно. — Я не знаю, как с этим бороться. Я не знаю, как её остановить. И я не знаю, имеем ли мы право что-то делать, потому что она больная, старая, и потому… потому что я не могу её ударить, я не могу её толкнуть, я не могу даже накричать, потому что она сразу скажет, что я её уби.ваю. И все поверят ей, потому что она бабушка, а я здоровый парень.

— Значит, будем искать другие способы, — сказала Лена. Она надела резиновые перчатки и вышла в коридор.

Она мыла дверь. Тщательно, с моющим средством, с хлоркой, с содой. Она смывала этот бурый слой, и он стекал на пол, и она вытирала пол, и снова мыла, и снова вытирала. Костя помогал. Они работали молча. В какой-то момент дверь Натальи Петровны открылась. Высунулась голова старухи. Она посмотрела на них, на ведро, на тряпки, и сказала:

— Мойте, мойте. Всё равно не отмоете. Это знак. Это вам знак, что я вас вижу. Что я всё про вас знаю.

Лена выпрямилась. Руки у неё были в перчатках, мокрые, в пене. Она посмотрела на старуху прямо, не отводя глаз.

— Наталья Петровна, — сказала она. — Мы не хотим вас трогать. Мы не хотим вашу квартиру. Нам не нужна ваша квартира. У нас есть своя. Мы просто хотим жить. Как вы не понимаете?

Старуха смотрела на неё, лицо у неё сморщилось, и она сказала тихо, почти шёпотом:

— А зачем вы приехали? Зачем? Тут мой дом. Я тут живу. Тут всё моё. А вы приехали, и всё забираете. Всё. Я не хочу, чтобы вы тут были.

— Мы не забираем, — сказала Лена. — Мы просто рядом. Мы соседи. Мы можем не дружить, можем не разговаривать, но давайте просто не трогать друг друга.

— Не трогать? — старуха усмехнулась. — А вы меня не трогаете? Вы ходите. Вы шумите. Вы дверями хлопаете. Вы ночью не спите. Вы всё время тут. Я не могу от вас уйти. Я тут заперта. А вы везде. Вы как воздух. Я не могу дышать.

Она говорила это, и в её голосе было что-то такое, от чего Лен вдруг поняла, что старуха не притворяется. Она правда так чувствует. Она правда задыхается. Она правда видит в них угрозу. И от этого понимания становилось ещё хуже, потому что нельзя было просто сказать: «Она сумасшедшая». Она была сумасшедшей, но у этого сумасшествия были причины. И эти причины были где-то там, в её жизни, в её сыне, который не звонит, в её одиночестве, в её старости.

— Наталья Петровна, — сказала Лена. — Может, вам нужна помощь? Может, вам нужен врач?

— Врач, — повторила старуха. — Врач. Мне уже приводили врача. Он сказал: «Здоровая». А я не здоровая. Я больная. Я очень больная. Но не так, как они думают. У меня душа болит. А вы говорите врач. Врач не поможет. Никто не поможет. Только если вы уедете. Тогда мне легче станет.

Она закрыла дверь. Щёлкнули замки.

Лена стояла с тряпкой в руках. Костя стоял рядом.

— Что теперь? — спросил он.

— Не знаю, — сказала Лена. — Но я больше не буду молчать. Я не буду делать вид, что всё нормально. Это не нормально. И если никто не хочет ничего делать, я буду делать сама.

На следующий день Лена пошла в управляющую компанию. Там сидела женщина — Тамара Ивановна, — и слушала её с таким выражением, будто ей рассказывали что-то, что она слышала уже сто раз.

— Значит, опять Наталья Петровна, — сказала она, не дослушав. — Да, знаем. Жалобы были, и не раз. Но что мы можем сделать? Она собственник и имеет право жить в своей квартире. Мы не можем её выселить. Мы не можем её заставить лечиться. Мы можем только писать заявления, но толку от них…

— А что толку? — спросила Лена.

— А толку никакого, — честно сказала Тамара Ивановна. — Полиция приезжает, составляет протокол, штрафует её на пятьсот рублей, она не платит, потому что у неё пенсия, и всё. Или скорая приезжает, но она отказывается от госпитализации, потому что она дееспособная. И всё. И так по кругу.

— А если написать в опеку? — спросила Лена. — Если она не может за собой ухаживать? Если она опасна для себя и для других?

— Опека, — Тамара Ивановна вздохнула. — Опека это долго. Это суд, экспертиза. Это признание недееспособным. А для этого нужно, чтобы она была совсем плоха. Чтобы она не понимала, где находится, чтобы она не могла себя обслуживать. А она готовит, убирает, даже в магазин ходит. Она не выглядит как человек, которого надо лишать дееспособности. Она выглядит как бабушка, которую обижают соседи.

— То есть мы ничего не можем сделать, — сказала Лена.

— Можете, — вздохнула Тамара Ивановна. — Можете продать квартиру и уехать.

Лена вышла из управляющей компании и пошла домой. По дороге она думала. Она думала о том, что они с Костей не могут продать квартиру, потому что стыдно перед родителями, потому что это будет капитуляция.

Дома Костя сидел с ноутбуком.

— Я искал, — сказал он. — В интернете, про таких соседей. Про психически больных. Что можно сделать.

— И что?

— Есть варианты. Можно вызвать участкового. Можно написать заявление в полицию. Можно обратиться в психоневрологический диспансер. Можно попробовать через суд признать её недееспособной. Но для этого нужны доказательства. Нужны свидетели. Нужно, чтобы кто-то подтвердил, что она опасна.

— У нас есть свидетели, — сказала Лена. — Женщина из пятьсот девятнадцатой. И другие соседи. Они все это видели.

— Они боятся, — сказал Костя. — Боятся её сына. Они говорят: «А вдруг он приедет и нам устроит?» Они не хотят проблем, и я их понимаю. Я сам не хочу проблем. Но у нас нет выбора. Мы не можем просто сидеть и ждать.

Они начали действовать. Лена поговорила с соседями, не со всеми, а с теми, кто был готов говорить. Женщина из пятьсот девятнадцатой согласилась дать показания, но с условием, что её имя нигде не будет фигурировать. Мужчина снизу, который жил тут дольше всех, тоже согласился, но сказал, что «если что, я ничего не говорил». Ещё двое сказали, что подумают. Лена не давила. Она просто рассказывала, что происходит, и спрашивала, готовы ли они помочь.

Костя написал заявление участковому. Участковый приехал — молодой парень, лет двадцати пяти, — и поговорил с Натальей Петровной. И тут случилось то, чего Костя не ожидал.

Наталья Петровна открыла дверь, улыбнулась, предложила участковому чаю. Сказала, что она не понимает, что происходит, что она тихая пенсионерка, что соседи её обижают, что она никому не желает зла. Голос у неё был мягкий, глаза ясные, руки спокойные. Участковый посмотрел на неё и, кажется, поверил. Он вышел в коридор, посмотрел на дверь Кости и Лены, уже отмытую, и сказал:

— Ну, я не вижу тут никакого криминала. Может, у вас с соседкой просто недопонимание? Может, вы её чем-то обидели?

— Мы её обидели? — Костя не поверил своим ушам. — Она нам дверь де.рь.мом измазала!

— Она говорит, что это не она, — пожал плечами участковый. — А доказательств нет. Может, это кто-то другой. Может, у вас враги. Я не знаю. Но я поговорил, она адекватная. Может, вам стоит просто с ней помириться?

Костя стоял и смотрел, как участковый уходит. Он чувствовал, как у него внутри всё закипает, но не мог ничего сделать. Он не мог доказать. Он не мог даже накричать, потому что тогда он стал бы виноватым.

Через неделю она снова облила их дверь — на этот раз чем-то другим, похожим на мочу. Лена вызвала полицию. Полиция приехала. Наталья Петровна вышла к ним — тихая, спокойная, в чистом халате, с причёсанными волосами. Она сказала, что это они сами облили свою дверь, чтобы её подставить. Сказала, что она старая женщина, что она никому не мешает, что она не понимает, за что её невзлюбили молодые соседи. Полицейские переглянулись. Один из них сказал Лене:

— Может, вы сами это сделали? Бывает же.

— Что? — Лена не поверила. — Я? Я облила свою дверь?

— Ну, не знаю, — пожал плечами полицейский. — Всякое бывает. Может, у вас с ней конфликт. Может, вы хотите её выселить. А она хорошая бабушка.

Лена стояла и смотрела, как они уходят. Она чувствовала, как у неё внутри всё клокочет, но не могла ничего сделать.

Она пошла в суд. Суд оштрафовал Наталью Петровну на тысячу рублей. Она не заплатила. Она пришла в суд — тихая, спокойная, в чистом платье, с жалобным голосом. Она сказала, что она не понимает, что происходит, что она ни в чём не виновата, что её оклеветали. Судья посмотрела на неё и, кажется, поверила. Штраф был минимальный и она его не заплатила.

Лена пошла в психоневрологический диспансер. Там сказали, что Наталья Петровна у них на учёте не состоит и они не могут её освидетельствовать без согласия ее сына. Что нужно заявление от родственников. Лена нашла сына. Позвонила ему.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я соседка вашей мамы. Я хотела с вами поговорить.

— Чего вам надо? — голос у него был резкий, недовольный.

— Ваша мама… она себя странно ведёт. Она обмазывает нам дверь. Она кричит. Она обвиняет нас в том, что мы хотим её уб.ить. Мы не знаем, что делать. Может, вы могли бы…

— Слушайте, — перебил он. — Это ваши проблемы. Не трогайте маму и ко мне не лезьте. Понятно?

— Но она же ваша мать…

— Я сказал не лезьте. Ещё раз позвоните, и я найду на вас управу. Я предупреждаю.

И бросил трубку.

Лена стояла с телефоном в руке и слушала гудки. Костя подошёл, взял у неё телефон, положил на стол.

— Ничего, — сказал он. — Мы справимся.

— Как? — спросила она. — Как мы справимся, если все от нас отворачиваются? Если её сын не хочет ничего делать? Если соседи боятся? Если полиция не может? Если суд не может? Если никто не может?

— Мы можем, — сказал Костя. — Мы можем идти до конца.

— До какого конца? — спросила Лена. — Пока она нас не сожжёт? Пока она не сделает что-то такое, после чего уже будет поздно?

— Нет, — сказал Костя. — Пока она не получит помощь и её не отправят к врачам. Пока её не признают недееспособной. Пока её сын не поймёт, что он не может просто отмахиваться. Пока кто-то не сделает что-то. И если никто не сделает, то мы сделаем.

Они стали записывать. Каждый раз, когда Наталья Петровна кричала, они включали диктофон. Каждый раз, когда она что-то делала с дверью, они фотографировали. Они собирали показания соседей. Они писали заявления. Они ходили в прокуратуру, в опеку. Они ходили в диспансер. Они не сдавались.

Это было тяжело, изматывающе. Были дни, когда Лена приходила домой и плакала. Были дни, когда Костя говорил: «Давай продадим, я не могу больше». Но они не продавали.

И постепенно что-то начало меняться. Не сразу, но начало. Опека заинтересовалась. Психиатр пришёл по заявлению, поговорил с Натальей Петровной, и в этот раз она повела себя иначе. Наверное, устала притворяться или не поняла, что это врач и сказала ему что-то такое, что он пометил в карте «нуждается в обследовании». Суд, куда они подали иск о признании её недееспособной, назначил экспертизу. Сын, которого они всё-таки дотащили до суда, сказал: «Ладно, я подпишу согласие на госпитализацию, только отстаньте от меня». Это было не то, что нужно, но это было начало.

Наталья Петровна не исчезла. Она всё ещё жила в своей квартире. Она всё ещё иногда кричала. Но теперь ей было назначено лечение. Теперь к ней приходила медсестра и делала уколы. И хотя она всё равно считала, что соседи хотят её уб.ить, она стала чуть спокойнее.

Лена и Костя остались. Они не продали квартиру. Они доделали ремонт и повесили шторы на карниз с двумя рядами, потому что мама Лены была права. Они поставили полки в ванной ровно по уровню, потому что папа Кости был прав. Они жили.

Иногда, проходя мимо двери Натальи Петровны, Лена слышала, как там бормочет телевизор. Иногда она встречала старуху в лифте. Та смотрела на неё и говорила:

— Вы все еще здесь.

— Да, — отвечала Лена. — Мы не уедем.

— Ну и ладно, — говорила старуха. — Всё равно я вас переживу.

— Хорошо, — говорила Лена. — Переживите.

И лифт ехал дальше. И это было почти тихо.