Десять лет отдано родной фирме. Десять лет, с самого института, с первого рабочего дня, когда Марина пришла туда с горящими глазами и дурацкой уверенностью, что вот сейчас, с этого самого понедельника, начнется настоящая взрослая жизнь. Потом был декрет — благополучный, долгий, счастливый, с бесконечными прогулками в парке и кашей, размазанной по стенам. Два года назад она вышла обратно, на работу, где все немного изменилось. А потом грянул карантин.

И вот тут случилось странное. Фирма трещала по швам, убытки росли, начальство ходило с лицами людей, которым только что сообщили о неизлечимой болезни, а сотрудники сидели по домам и получали зарплату. В полном объеме. Никто никого не сокращал, никого не урезал, никого не попросили «войти в положение». Марина помнила, как сидела на кухне с ноутбуком, отвечала на письма, варила кофе и думала: «Господи, ну неужели так бывает?» Игорь тогда работал без остановки, мотался по объектам, возвращался поздно, падал на диван и засыпал, не дождавшись ужина. А она… она сидела дома с дочкой, и ей было хорошо. Спокойно. Уютно. И деньги капали на карту, как по волшебству.

Об этом ей потом припомнят. Не сразу, но припомнят.

Романова Марина Сергеевна, тридцать четыре года, мать пятилетней Софии, жена Игоря Романова, невестка Галины Петровны, — вот кто она была к тому июню, когда все завертелось. В середине июня, когда официально разрешили выйти, когда маски еще носили, но уже с какой-то обреченной усталостью, она объявила мужу:

— Отпуск в августе накрылся.

Игорь оторвался от телефона, посмотрел на жену поверх экрана:

— В смысле?

— В прямом. Никто не запрещает, но от нас ждут понимания. У фирмы убытки, все такое. Я не могу сейчас уйти. Не поймут.

Он пожал плечами — легко так, без напряжения:

— Ну, значит, в следующем году поедем. А может, зимой получится. На лыжах, например.

Она кивнула. Зимой тоже неплохо. Зимой даже лучше, чем в августе, когда жара, толпы и цены. Зимой горы, снег, камин. Можно ведь и зимой.

У Игоря отпуск стоял в графике с прошлого года. Август. Он работал, не прекращая, у него была работа, которая не терпела остановок, потому что если ты остановишься, то потом не наверстаешь, а клиенты уйдут. Марина же подстраивалась, договаривалась, планировала. И вот, планы полетели в мусорную корзину. Она смирилась. Ну, почти.

У них росла София. Пять лет, кудряшки, упрямый подбородок, любит рисовать кошек. Родители Марины жили далеко, за тысячу километров, туда не наездишься. А мама Игоря, Галина Петровна, — в полутора часах езды на машине. Близко. Удобно.

В этом году свекровь впервые предложила:

— Чего Софийке в городе сидеть, пока вы на работе пропадаете? Везите ко мне. Ей пять лет, разве я не справлюсь? Дом у меня большой, сад, воздух. Ей раздолье будет. А вы работайте спокойно.

Марина согласилась. С удовольствием, даже с облегчением. София с бабушкой ладила, отношения были ровные, теплые. Девочка послушная, не истеричная, спит хорошо, ест хорошо, играет сама. У Галины Петровны, кроме Игоря, была еще дочь — старшая, замужняя, с двумя детьми. Так что опыт воспитания маленьких девочек у нее имелся. Богатый опыт.

И все завертелось. Пять дней в неделю София жила у бабушки. В пятницу вечером Марина с Игорем садились в машину и ехали по пробкам, по трассе, мимо полей и дачных поселков, чтобы провести выходные с дочкой. Тихо, спокойно, никаких недоразумений. София бежала навстречу, обнимала, тараторила про кроликов, которых видела у соседки, про качели, которые скрипят, но все равно весело. Чуть больше месяца дочь прожила у бабушки. Марина скучала, но терпела, потому что работа, а отпуск все равно накрылся.

А потом наступило тридцатое июля.

— Ты же в отпуск уходишь? — спросила Марина за ужином. — Может, привезем дочку? Я так по ней скучаю! Давай заберем, а? Все вместе будем. Погуляем, в парк сходим, мороженое поедим.

Игорь замялся. Марина это увидела, почувствовала, как он напрягся, как отодвинул тарелку, как отвел взгляд.

— Не могу, — сказал он. — Пусть Софийка останется у мамы.

— Как так? — Марина не поняла. — Ты же дома весь день будешь. А вечером мы могли бы гулять. Она же скучает и я скучаю. Ты что, не скучаешь?

— Я второго августа уеду, — сказал Игорь.

Пауза.

— Куда?

— На море билеты взял. На две недели.

Марина смотрела на него и не понимала, что происходит. Как будто сцена из фильма, где она статист, который забыл слова.

— Ты… что?

— Я билеты взял, — повторил Игорь, уже тверже. — На две недели в Сочи. Неизвестно, дадут ли мне отпуск в летние месяцы в следующем году, а я на море хочу.

— И когда ты собирался мне об этом сказать? — спросила Марина.

— Сейчас говорю.

— Сейчас? Игорь, сегодня тридцатое июля. Ты уезжаешь второго августа. У тебя билеты на руках. Ты знал об этом, когда мы разговаривали про отпуск? Когда я говорила, что август накрылся? Ты знал?

Он молчал.

— Знал?

— Я не хотел тебя расстраивать, — сказал он наконец. — Не знал, как сказать.

— А сейчас я не расстраиваюсь? Сейчас все нормально? Ты вообще думал о том, что я чувствую? Что София чувствует? Уж если ты решил не пропускать этот год, почему бы не взять дочь с собой?

Игорь поморщился, как будто ему предложили что-то неприятное.

— Марина, ну какой отдых с ребенком? Это же не отдых, а сплошная ответственность. Я хочу отдохнуть. Понимаешь? Отдохнуть. А не мучаться с дочкой. Я ни искупаться не смогу нормально, ни полежать на пляже, ни поесть спокойно. Она же то туда, то сюда. То поесть, то попить, то в туалет. Опять же, ее купать надо.

— Вот никогда тебя не смущали вопросы гигиены дочери, — сказала Марина. — Не надо отмазки придумывать. Ты все решил? Отлично. Езжай и отдыхай. Но если поедешь, то жены у тебя больше нет.

Он злобно посмотрел на нее, потом встал и вышел. Дверь за ним закрылась с грохотом, от которого задребезжала посуда в шкафу. Марина осталась одна на кухне. Смотрела на его недоеденный ужин, на остывшие макароны. И думала: «Как? Как он мог?»

Они молчали. Не разговаривали вообще — ни утром, ни вечером, ни за едой. Игорь собирал вещи, складывал в сумку шорты, футболки, крем от загара, какие-то таблетки, беруши, маску для сна. Марина ходила мимо, варила себе кофе и не предлагала ему. София оставалась у бабушки — и слава Богу, потому что видеть это все ей было бы ни к чему.

На третий день позвонила Галина Петровна.

— Мариночка, здравствуй, — начала она мягко, вкрадчиво, как будто подходила к спящему зверю. — Ну что вы там? Помирились?

— Нет, — ответила Марина. — И не собираюсь.

— Ну нельзя же так, — вздохнула свекровь. — Нельзя думать только о себе. Игорь работал весь год, не разгибаясь. Когда еще в августе ему отпуск выпадет? Ты подумай. Может, больше никогда. А он устал. Ему надо отдохнуть, развеяться. Ты в карантин отдыхала, а он вкалывал. Пусть съездит.

Марина почувствовала, как в ней поднимается что-то горячее, злое.

— А дочь? — спросила она. — Почему бы отцу не взять с собой дочь? Она тоже имеет право на море.

— Ну он же мужик, — сказала Галина Петровна, как будто это все объясняло. — Он боится, что не справится. И потом, что за отдых с маленьким ребенком? Ей то туда, то сюда надо. То поесть, то попить, то в туалет сходить. Ты сама подумай. Ему же тоже хочется спокойно.

— И кто из нас эгоист? — спросила Марина. — Я, которая против того, чтобы муж ехал отдыхать без семьи? Или ваш сын, которому даже дочь помешает? И почему от меня все скрывалось? Почему я узнаю о билетах в последний момент?

— А он знал, что именно так ты и отреагируешь, — ответила свекровь. — Потому и не говорил. Ты же у нас женщина категоричная. Чуть что — сразу «развод». А ты подумай, кому от этого лучше будет? Софийке? Ей что, легче станет, если вы разведетесь?

— А ей легче станет, если папа уедет на море без нее? Если она будет знать, что папа мог ее взять, но не захотел?

— Мариночка, ну что ты как маленькая. Он же не навсегда уезжает. Две недели. Приедет, отдохнувший, довольный. Вы помиритесь.

— Я своих решений не поменяю, — сказала Марина. — Поедет отдыхать, я с ним разведусь.

Она бросила трубку.

Второго августа Игорь уехал. Марина не провожала его. Она сидела в комнате, смотрела в ноутбук, делала вид, что работает. Он зашел попрощаться, постоял в дверях, сказал:

— Я позвоню.

Она не ответила.

Дверь закрылась. Марина осталась одна в квартире. Тишина. Только где-то за окном сигналит машина. Она сидела и думала: «Вот и все. Он уехал. И что теперь?» А потом поехала к свекрови за Софией.

София выбежала навстречу, обняла, затараторила:

— Мама, мама, а бабушка сказала, что папа уехал на море! А почему мы не поехали? А меня почему не взял? Я тоже хочу на море!

Марина присела на корточки, посмотрела в эти наивные, доверчивые глаза и сказала:

— Папа уехал по работе. Ему надо было. А мы с тобой потом поедем. Обязательно поедем. Только мы с тобой, вдвоем. Хорошо?

— А папа?

— А папа… папа потом.

София кивнула беззаботно, как умеют только дети. И побежала обратно к бабушке, доедать яблоко.

Галина Петровна смотрела на Марину с укором, но молчала. Понимала, что слова уже не помогут.

Две недели Марина жила одна. Точнее, с Софией, но без мужа. Ходила на работу, забирала дочку из сада, готовила ужин, читала книжки, укладывала спать. Игорь звонил раз в три дня. Голос у него был веселый, довольный. Рассказывал про море, про пляж, про то, как познакомился с какими-то ребятами, как ездил на экскурсию, как ел шашлыки. Марина слушала и молчала. Иногда отвечала односложно: «Угу», «Понятно», «Ясно». Он спрашивал про Софию. Она говорила: «Все хорошо». И вешала трубку.

А потом он приехал.

Загорелый, отдохнувший, с магнитиком на холодильник и ракушками для дочки. София обрадовалась, повисла на шее, затараторила:

— Папа, папа, а ты мне что привез? А ракушки? А ты видел дельфинов? А море соленое? А ты купался?

Игорь улыбался, гладил ее по голове, отвечал что-то. Марина стояла в стороне и смотрела. И понимала, что ничего не изменилось. Он уехал и вернулся. Как будто ничего не произошло. Как будто она не говорила ему тех слов. Как будто не было этих двух недель тишины и пустоты.

Вечером, когда София уснула, они сели на кухне. Молчали. Потом он сказал:

— Ну что, будем разводиться?

Она посмотрела на него без злости.

— Ты хочешь?

— Я не хочу. Я хочу, чтобы все было как раньше.

— Как раньше уже не будет.

— Марина, ну сколько можно? Я съездил, отдохнул. Я же не изменил тебе. Я просто хотел побыть один. Понимаешь? Один. Без работы, без всего. Просто для себя.

— А я? Я тоже хочу побыть одна. Для себя. Но я не могу. Потому что у меня дочь. Потому что я мать, а ты отец. Или ты забыл?

— Я не забыл. Я просто…

— Что?

— Я не знаю.

Они ругались. Долго, мучительно, с криками и упреками. Она вспоминала и то, как он скрывал билеты, и то, как свекровь говорила про «мужика, который боится», и то, как София спрашивала, почему папа уехал без нее. Он оправдывался, злился, говорил, что она все преувеличивает, что она сама себя накрутила, что он не сделал ничего плохого. А потом замолчал. И она замолчала.

— Я не буду разводиться, — сказала она наконец. — Ради Софии. Но я тебе этого не забуду.

Он кивнул. Медленно, как будто соглашаясь с чем-то, что не имело значения.

— Хорошо, — сказал он. — Как хочешь.

И они остались. Внешне семья. Муж, жена, дочь. А внутри трещина. Такая, которая не зарастает.

Шло время. Осень, зима, весна. Они жили вместе, ходили в гости, ездили к бабушке, отмечали праздники. Игорь больше не уезжал один. Марина больше не поднимала эту тему. Но каждый раз, когда он задерживался на работе, когда смотрел в телефон, когда улыбался чему-то своему, она вспоминала. Вспоминала тот август, те две недели, тот магнитик на холодильник.

А потом наступил следующий июнь.

София пошла в подготовительную группу. Марина работала все там же, в родной фирме. Игорь мотался по объектам, уставал, возвращался поздно. Все как всегда. Только Марина теперь знала то, чего не знала раньше. Знала, что можно уехать. Взять билеты, собрать сумку, сесть в поезд или самолет — и уехать без объяснений. Просто потому что хочется.

И она начала планировать.

Тихо, втайне, никому не говоря. Открывала сайты с билетами, смотрела направления, сравнивала цены. Куда поедет, она еще не решила. Но она знала: в этом году точно.

Без дочки. София останется у бабушки, как тогда, в прошлом году. Только теперь Марина уедет на две недели. Или на десять дней, как получится.

Просто в один день соберет сумку и уедет. Туда, где она сможет побыть одна. Для себя. Как он тогда.

И пусть попробует кто-нибудь сказать ей хоть слово.