Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Наталья выпрямила спину, чувствуя, как позвонки издают тихий хруст. Тыльной стороной ладони в грязной перчатке она вытерла лоб, оставляя на лице разводы, похожие на боевую раскраску. В глазах рябило, во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой.

— Надо же, — пробормотала она себе под нос, — уже сентябрь, а пекло как в июле.

Земля под ногами была пересохшей, покрытой сетью трещин, напоминающих морщины старика. Каждый шаг поднимал облачко серой пыли, которая оседала на вспотевшей коже, превращаясь в грязевую корку. Наташа бросила очередной клубень в ведро и с тоской оглядела поле за своей спиной. Ряды выкопанной картошки перемежались с нетронутыми кустами, и это зрелище вызывало почти физическое отвращение.

«Работы ещё непочатый край», — подумала она, и от этой мысли к горлу подкатила тошнота.

Вот спрашивается — зачем каждый год мама заставляет их с братом сажать столько картошки? Если раньше, в лихие девяностые, когда отец ушёл, а зарплаты не платили месяцами, эта картошка становилась их палочкой-выручалочкой, то сейчас ситуация кардинально изменилась. И Наташа, и Олег работали, получали вполне приличные деньги и могли позволить себе что-то повкуснее обычного картофеля. Можно было обойтись посадкой одного-двух ведер — так, для удовольствия, для свежей молодой картошечки в июне. Но нет! Каждый год одно и то же.

Весной начинались споры. Наташа приводила аргументы — логичные, подкреплённые цифрами. Олег поддакивал, добавляя что-то про нехватку времени. Мама слушала молча, поджав губы, а потом, не найдя, что ответить, просто-напросто обижалась. Замыкалась в себе, переставала разговаривать, ходила по дому с таким лицом, будто её предали самые близкие люди. И тогда Наташе с Олегом ничего не оставалось, как сдаться. Вновь засаживать этот огромный участок — почти тридцать соток! — чтобы мама перестала дуться и вернулась к нормальному общению.

Маму тоже можно было понять. Когда она осталась без мужа с двумя маленькими детьми на руках — Наташе было семь, Олегу пять — эта дача стала их спасением. На ней семья проводила все выходные и отпуска, и это был далеко не отдых. Это был труд — изнурительный, монотонный, но спасительный.
Слава Богу, те времена позади. Только маму никак не переубедишь. Она вроде и согласилась поменьше сажать помидоров, огурчиков, чтобы не ездить сюда каждые выходные, но с картошкой не уступала. Это было её личное поле битвы, её способ чувствовать себя нужной и значимой.

Посадить её было не так сложно — ну, повозиться день-два весной. А вот выкопать куда тяжелее. Это был настоящий марафон.

Наташа потёрла ноющую спину и решительно заявила:

— Всё, мама. На сегодня всё. Я уже рук не чувствую и спина не гнётся. Хоть убей, но я не выкопаю больше ни куста.

Галина Викторовна поджала тоненькие губы — привычный жест неодобрения — и осмотрела неубранную часть огорода. Её взгляд скользнул по рядам картофельных кустов, и в нём читалась почти физическая боль.

— Мало, Наташ, — тихо сказала она. — Мы с тобой даже треть не выкопали.

— Да мы и не должны, — возмущённо сказала девушка, стягивая перчатки. — Сколько раз я зарекалась начинать без Олега! Как знала, что вновь так будет. Ведь обещал подъехать. Вот бессовестный!

— У Олежки работа, — вздохнула Галина Викторовна, но в её голосе не было уверенности. — Не получилось, наверное, приехать.

— Знаю я его работу, — фыркнула Наташа. — По субботам он баклуши бьёт. Брат просто лентяй. Ты сама это понимаешь. Может, хватит ему уже выезжать на нашем горбу? У нас спины не казённые. Пусть только попробует завтра с утра не появиться! Я без него на огород ни ногой.

— Приедет он, приедет, никуда не денется, — примирительно сказала мать. — Ладно, пошли мыться.

Горячей воды на даче не было. Чтобы ополоснуться, Наташа грела воду в большом эмалированном тазу на электрической плитке с потрескавшимися спиралями, которые грозили в любой момент перегореть. Пока вода нагревалась, девушка недовольно бурчала себе под нос, и недовольство её было направлено исключительно в адрес брата.

Ещё в обед Олег бодрым голосом отвечал по телефону, обещал в ближайшее время выехать на дачу — мол, только доделаю кое-какие дела и сразу приеду. А уже через пару часов его номер стал недоступен. Наташа была уверена — брат выключил телефон специально. Видите ли, не любит он картошку копать. А кто, спрашивается, любит? Эта мама всё время Олежку жалеет, он же младшенький, он же мальчик, ему тяжелее. Готова сама пахать как лошадь ломовая, лишь бы её ненаглядный сыночек не перетрудился.

Только «мальчик» давно уже вырос — ему двадцать восемь лет, между прочим. И Наташа не собирается вкалывать за него. Брат всего-то на два года младше её самой, а ведёт себя как избалованный подросток.

Наташа с мамой помылись, перекусили холодной курицей и девушка вышла на веранду, посидеть в своём любимом плетёном кресле. Вот такие моменты на даче она любила. Жара спала, делать ничего не надо, совесть не грызёт — на сегодня свой долг она выполнила. Можно просто сидеть, слегка покачиваясь в кресле, слушать трели птиц за рекой и смотреть, как темнеет небо.

Начинало смеркаться. Галина Викторовна вынесла дочери чашку горячего чая и пакетик печенья.

— Пойду я, наверное, спать, — зевнула женщина, прикрывая рот ладонью. — Завтра надо встать пораньше, чтобы начать копать по холодку.

— Без Олега не начнём, — отрезала Наташа.

Галина Викторовна, отмахнувшись от слов дочери, ушла спать. Наташа ещё немного посидела, наслаждаясь тишиной и покоем, и тоже собиралась последовать её примеру, когда за домом заскрипели слегка проржавевшие железные ворота.

Этот звук она узнала бы из тысячи. Ворота закрывались на ключ, и открыть их мог только один человек — Олег. Наташа поняла, что это именно он, ещё и по звуку мотора автомобиля — старенькая «десятка» брата имела характерный хриплый рык, который ни с чем не спутаешь. Олег загнал машину во двор, заглушил двигатель, и вновь послышался скрип ворот — теперь закрывающихся.

Потом из-за домика показался и сам брат. Он шёл как-то дёргано, нервно — не своей обычной развязной походкой. Сидевшую в кресле сестру сначала не заметил, темнота совсем сгустилась к этому времени, а на веранде горела только тусклая лампочка, которую привлекали комары.

— Явился, не запылился? — громко сказала девушка, и в её голосе звучала вся накопленная за день обида.

Олег дёрнулся всем телом, так резко, что едва не споткнулся на ступеньках.

— Чего пугаешь? — огрызнулся он, но голос его звучал приглушённо, будто он говорил через силу.

Парень преодолел пару ступеней, поднялся на веранду, но не стал задерживаться возле сестры. Не остановился, не спросил, как дела, не поинтересовался, много ли накопали.

— Я спать! — бросил он и вбежал в дом.

Наташа успела заметить в тусклом свете, что брат держался рукой за щёку. Она была слегка растеряна. Олег какой-то суетливый, дёрганый. Не расспросил, сколько картошки выкопали и сколько осталось, не попросил покормить его, а обычно он первым делом лез в холодильник, заявляя, что умирает с голоду. Это так на него не похоже. Может, и правда что-то случилось и он не смог вовремя приехать? Чего это он за щёку держится?

Почему брат держался за щёку, Наташа поняла рано утром, когда мама её разбудила. Олег к тому времени уже сидел на веранде и пил чай, и это тоже было не похоже на брата, любившего поспать подольше, особенно в выходные. Похоже, что Олег вообще плохо спал ночью. Наташа часто просыпалась от скрипа дивана, на котором лежал брат. Этот звук проникал сквозь тонкие стены дачного дома, и каждый раз он казался ей всё более тревожным.

Она вышла на веранду, потягиваясь и зевая, хотела согнать брата со своего любимого кресла, и тут увидела. Через всю щёку парня шла глубокая царапина, от скулы почти до подбородка. Края раны были воспалёнными, местами ещё сочилась кровь, образуя тёмные корочки.

— Ого! — вскрикнула девушка, невольно отшатнувшись. — Это какая кошка тебя так подрала?

— Отстань! — огрызнулся Олег, и в его глазах мелькнуло что-то — страх? Злость? — Работать лучше пошли.

Парень раздражённо поставил на столик почти целую чашку чая и убежал с веранды. Наташа удивлённо проводила его взглядом.

— Наш Олег сегодня какой-то нервный, — вышла из дома Галина Викторовна. — Что-то у него, видимо, случилось, и он не хочет рассказывать. Да ещё и эта царапина… Подрался, что ли, с кем?

— Похоже, что с девушкой, — хмыкнула Наташа, но в её голосе не было веселья. — Наверное, позволил себе лишнего.

— Ой, не говори глупостей, — зыркнула на дочь Галина Викторовна. — Олег прав, давай не будем долго раскачиваться и начнём копать. Быстрее начнём — быстрее закончим. Я вчера просила его купить в городе новые мешки. Сходи в машину, посмотри, он не забыл.

Наташа послушно пошла к машине брата. Старенькая «десятка» стояла за домом, не запертая. Олег вообще её никогда не закрывал, даже в городе, считая, что никто не позарится на его металлолом. Задние двери машины открывались только изнутри, ещё одна особенность этого автомобиля, которую Наташа знала. Поэтому она открыла переднюю дверь.

Поставив коленку на сиденье она заглянула в салон. А, вот они, мешки. Надо же, Олег не забыл. Лежат на заднем сиденье, свёрнутые в аккуратный рулон. А это что?

Из-под переднего сиденья торчал уголок маленькой чёрной сумочки — скорее даже клатча. Клатч был стильный, молодёжный, с блестящей цепочкой. Девушка не удержалась и заглянула в него. Там было что-то из косметики — помада, тушь, компактная пудра, — кошелёк с деньгами, рублей пятьсот, и паспорт.

Паспорт на имя Полины Мухиной. Увидев дату рождения, Наташа ахнула. Ей же и восемнадцати ещё нет! Семнадцать лет, совсем ребёнок. Красивая, конечно, девочка, судя по фотографии — большие глаза, пухлые губы, светлые волосы. Но совсем ещё маленькая. Что получается, Олег вчера с ней катался, и она выронила здесь свою сумочку? А может, это она и расцарапала лицо брату? Нехорошо всё это, очень нехорошо…

Девушка положила паспорт на место, захлопнула клатч. Кинув его обратно на сиденье — пусть Олег сам разбирается, — она забрала мешки. Выбравшись из машины, девушка обратила внимание на свою коленку, которая опиралась на сиденье. Коленка была испачкана чем-то красным.

Олег что-то разлил? Что это? Очень похоже на кровь. Не на кетчуп, не на сок — на кровь. Тёмную, запёкшуюся кровь. Может быть, это из царапины на лице Олега? Но как кровь могла попасть на сиденье? Он что, вытирал лицо об обивку? Или… Или здесь было что-то другое?

С мешками в руках Наташа направилась к брату с твёрдым намерением расспросить его и о сумочке, и об испачканном кровью сиденье. Только Олег копал картошку с таким видом, что стало понятно: вопросов ему сейчас лучше не задавать. Галина Викторовна, видимо, уже поняла, что сын не в настроении, и молча собирала клубни в ведро. Олег копал сосредоточенно, быстро, с какой-то злой энергией. А самое странное — без устали. Обычно он через полчаса начинал ныть и просить перерыв, а тут работал как заведённый.

Картошку они выкопали уже к обеду — невиданная скорость. Оставив маму с сестрой убирать с участка ботву, парень пошёл намывать свой автомобиль. Наташа видела, как он тщательно, с остервенением драил сиденья, коврики, даже обшивку дверей. Будто пытался смыть что-то, что въелось глубоко в ткань.

Наташа молчала. Молчала и про сумочку, и про кровь. Только думала. И с этими думками неспокойно становилось на её душе. Олег своим мрачным настроением только усугублял её беспокойство.

Брат Наташи был обычным парнем. Симпатичным его нельзя было назвать, скорее наоборот — страшненьким. Небольшого роста, сутулый, с ранними залысинами и прыщавой кожей, которую он безуспешно пытался замаскировать тональным кремом. У девочек он популярностью не пользовался — это было очевидно всем, кроме него самого. Зато сам Олег очень любил женский пол.

Ещё со школы он таскался то за одной, то за другой — писал записки, дарил цветы, дежурил у подъездов. В основном ему отказывали — иногда вежливо, иногда грубо, — но это не могло умерить его пыл. Чтобы иметь хоть какую-то подружку, парень начал выбирать непривлекательных девушек — тех, кто, по его мнению, должен был быть благодарен за любое внимание. Об этом думала Наташа, убирая картошку, механически складывая ботву в кучу.

На фотографии в паспорте, что она нашла в машине брата, была очень красивая девочка. Красивая семнадцатилетняя девочка. Такая вряд ли стала бы связываться с Олегом по доброй воле. Как она вообще могла оказаться в его машине? Этот вопрос сверлил мозг, не давал покоя.

К вечеру, когда огород был полностью убран — невероятно, но они справились за один день, — семья поехала в город. Поехали они все на машине Олега. Обычно садившаяся спереди Наташа на этот раз села рядом с мамой, на заднее сиденье. Как-то неприятно ей было, хотя брат выдраил салон автомобиля до блеска, даже запах какой-то химии остался. Маленького чёрного клатча уже не было видно.

Олег всё ещё был в дрянном расположении духа, и машину вёл рывками — то разгонялся, то резко тормозил. Время от времени Галина Викторовна просила сына снизить скорость, и он послушно сбрасывал газ, но через минуту снова начинал гнать. Наташа решила не задавать брату никаких вопросов. Пусть сам разбирается со своими проблемами. Понятно же, что на её расспросы сейчас он вновь огрызнётся.

Брат и сестра жили вместе с мамой в частном доме — старом, но крепком, доставшемся им от бабушки. Совсем недавно Наташа чуть было не покинула его, потому что собиралась замуж. Но как-то не срослось. Перед самой свадьбой девушка узнала, что жених от неё погуливает — нашла в его телефоне переписку с какой-то девицей, которую он называл «зайкой». Наташа особо не расстроилась. Признаться, большой любви там не было. Слишком долго они встречались — пять лет — и успели друг другу надоесть. Расстались легко, можно сказать, без обиды. Наташа так и не съехала из родительского дома.

А у Олега и мыслей таких не возникало. Ему под крылом мамы жилось комфортно. Парень работал в автосервисе, получал неплохо, но ни в продукты, ни в коммуналку не вкладывался. Жил, можно сказать, в своё удовольствие, зная, что мама никогда не попрекнёт. Все его деньги уходили на развлечения — пиво, компьютерные игры, иногда на попытки впечатлить очередную девушку.

Вернувшись с дачи, Олег, по своему обыкновению, не поехал кататься по городу. Сославшись на усталость, парень закрылся в своей комнате. С одной стороны, это можно было понять. Так быстро, как сегодня, Олег картошку никогда не копал.

Наташа тоже устала — и физически, и морально. Приняв ванну, она высушила волосы и вытянулась на кровати, с облегчением выдохнув. Мысли о проблемах брата испарились из её головы, и она очень надеялась, что никогда больше не услышит о Полине Мухиной, чей паспорт видела в машине брата.

Однако это имя она услышала уже на следующий день, придя на работу. Да ещё в каком контексте!

Город, в котором Наташа жила, был совсем небольшим — тысяч пятьдесят жителей, не больше. Здесь все друг друга знали, и пропажа молодой девушки не могла не остаться незамеченной.

Наталья закончила педагогическое училище и работала в школе методистом — составляла расписания, проверяла планы уроков, занималась бумажной работой. С самого утра в учительской только и говорили о том, что пропала студентка технического колледжа — Полина Мухина.

Девушка была из деревни — из какой-то глухой деревеньки километрах в сорока от города. Жила в общежитии при колледже. На выходные она решила поехать к родителям. На междугородний автобус, который ходил в субботу только по утрам — один рейс, в семь часов, — она опоздала, проспала. И надумала добираться автостопом.

До родной деревни Полина так и не доехала, а телефон девушки перестал отвечать в субботу днём. В воскресенье её родители забили тревогу и приехали в город — обзвонили все больницы, морги, написали заявление в полицию. И вот уже понедельник, а от Полины «ни слуху, ни духу».

Наташа слушала разговоры в учительской, и ей становилось дурно. Кровь отливала от лица, руки холодели. Первым её порывом было кинуться домой, к брату. Вытрясти из него правду — откуда в его машине появилась сумочка пропавшей девушки. Наташа посмотрела на часы и поняла, что домой возвращаться бесполезно. Олег уже уехал на работу. Надо попытаться как-то взять себя в руки, а с братом поговорить вечером.

Наташа с трудом могла выполнять свои обязанности — цифры расплывались перед глазами, документы падали из рук. Она еле-еле дождалась конца рабочего дня. Перед уходом зашла в учительскую за своей сумочкой. В учительской было несколько человек — обсуждали пропажу, строили предположения. Наташа со всеми попрощалась и уже собралась уходить, но не успела.

В кабинет ворвалась Римма Павловна — учитель математики, женщина лет пятидесяти с крашеными рыжими волосами и пронзительным голосом. Обычно невозмутимая и строгая Римма Павловна сейчас выглядела сильно взбудораженной. Она выпучила свои и без того слегка навыкате бледно-голубые глаза и с порога заверещала:

— Слышали, слышали?!! Пропавшая девочка нашлась!

Все в учительской замерли.

— У нас в городе появился маньяк, — продолжала Римма Павловна, и её голос дрожал от возбуждения. — Полину Мухину нашли в посадке, возле трассы. Страшно сказать, что с ней сделали. Говорят, опытного следователя затошнило, когда он увидел… Это… Это просто зверство какое-то. Девочку опознали только по одежде и по телефону, валявшемуся рядом. Телефон был разбит. Вдребезги.

Присутствующие в учительской загалдели — посыпались вопросы, восклицания, предположения. И в этом шуме никто не обратил внимания на невольный вскрик Наташи. Девушка вскрикнула и прикрыла рукой рот, не желая, чтобы учителя заметили, что она шокирована больше всех.

«Это не может быть Олег. Нет, не может!!!» — долбили черепную коробку мысли, пока Наташа бежала домой. Бежала, не видя ничего перед собой. Пробегая проезжую часть на красный свет, чудом не попала под машину — водитель отчаянно сигналил, а она даже не обернулась.

Олег был дома. Он сидел на диване, вперив бессмысленный взгляд в экран телевизора. Было понятно, что он не видит ничего, что происходит на экране, — там шла какая-то дурацкая передача про ремонт, а он даже не моргал. Глаза его были пусты, а лицо окаменело — ни кровинки, ни выражения.

«Он уже знает, знает, что девушку нашли», — подумала Наташа, входя в комнату и увидев брата.

Вокруг Олега сновала Галина Викторовна.

— Олежек, ну что с тобой? Ты бы поел. Ты же ничего не кушаешь. Что-то случилось? Наташ, ну хоть ты скажи ему, — обратилась женщина к вошедшей дочери.

— А я скажу, — голос Наташи был скрипучий, будто механический.

Она сама его не узнавала, не узнавала голос и не верила в то, что говорит.

— Я скажу, Олег. Я всё знаю о Полине Мухиной.

Пустые глаза Олега оторвались от экрана телевизора и уставились на сестру. Она видела, как они перестают быть пустыми и в них появляется осмысленное выражение, переходящее в ужас и страх. Олег боялся. Он молчал. Зато трещала Галина Викторовна:

— О какой ещё Полине Мухиной? Это не от той ли девочке, которую сегодня нашли в посадке? Я слышала в магазине, там все только об этом и говорят. Какой ужас! Кошмар! Что творится? Что же это за изверг мог такое сотворить? Она ведь совсем молоденькая. Семнадцать лет, говорят. Только вот при чём тут Олег, Наташа?

— Ты ничего не хочешь нам сказать? — всё тем же механическим голосом проскрипела Наталья, игнорируя вопрос матери.

Олег молчал, и ей пришлось продолжать. Каждое слово давалось с трудом, будто она вытаскивала гвозди из собственного тела.

— В воскресенье утром в твоей машине я нашла сумочку с паспортом на имя Полины Мухиной. Переднее сиденье машины было в крови. И к тому же эта твоя царапина. Олег, это она тебя поцарапала? Она сопротивлялась?

Олег хотел отказаться. Наташа видела это по лицу брата. Видела, как забегали его глаза, как он пытался что-то придумать. Но понял, что бессмысленно. Паспорт в машине, кровь на сиденье и царапина… Всё яснее ясного…

— Я не хотел, — закричал он, и в его голосе было столько отчаяния, что даже Наташа вздрогнула. — Не хотел я этого делать! Я собирался подвезти её до деревни. По пути свернул в посадку. Ну, поцеловались бы мы с ней, ещё там что? Что бы с неё убыло? А она давай царапаться. Да ещё и обзывала меня по-всякому. Говорила, что я урод, что я ей противен, что она скорее сдохнет, чем позволит мне к себе прикоснуться. Я разозлился. Это всё случайно вышло, клянусь, случайно!

Олег наклонился и уронил лицо в сложенные ладони. Так и сидел он, сгорбив плечи и не глядя на домашних. В комнате повисла напряжённая пауза. До Галины Викторовны начал доходить смысл сказанного дочерью и сыном. Она завыла и зарыдала одновременно — звук был такой, будто рвётся что-то внутри.

— У-у-у, Олежа, ну как же так, как же, как же… Не может быть… Не казни себя, ты не виноват. Скажи мне, кто-нибудь видел твою машину? Куда ты дел эту сумочку с паспортом?

— Мама! — закричала Наташа, и в её голосе была смесь ужаса и отвращения. — Что ты такое говоришь? О чём ты? Ты что, собираешься его покрывать? Ты хоть понимаешь, что он натворил? Он лишил молодую девочку жизни. Только что ты причитала — «какой изверг мог такое сотворить?»

— Ты же всё слышала, он не специально. Она сама его спровоцировала.

Галина Викторовна присела на диван к сыну и притянула к себе его склонённую голову. Обвила руками, будто пытаясь защитить от всего мира.

— Он не специально, Наташа. Олежа, скажи, куда ты дел её сумочку? На ней не осталось твоих отпечатков пальцев?

— Я не верю, не верю, — качала головой Наташа. — Не верю, что всё это слышу. Олег, либо ты идёшь в полицию и оформляешь явку с повинной, либо это сделаю я.

— Ты не сделаешь этого, Наташа, — вскочила с места Галина Викторовна. — Он твой брат, твой младший брат, и твоя обязанность о нём заботиться. Мы семья. Мы должны думать только друг о друге. Что нам за дело до чужих детей? Эта девчонка, видимо, непутная была, раз в машину села.

Олег поднял голову и с тоской посмотрел на сестру.

— Не надо, Наташ, я не хочу садиться, — шептали его губы.

— Либо ты, либо я, решай сам, Олег.

Наташа была бледна, у неё кружилась голова. Всё происходящее казалось ей сюрреализмом. Одно она знала твёрдо — жить с таким грузом на сердце и покрывать брата она точно не сможет.

Галина Викторовна приблизилась к дочери и очень неожиданно для всех плюхнулась на колени. Опустилась с громким стуком, ударив коленки об пол, но не обратила никакого внимания на боль. Обхватила дочь руками и запричитала:

— Наташа, я тебя вырастила. Олежка твой братик. Не губи, умоляю. Не надо. Вы — всё, что у меня есть.

Наташа разжала пальцы матери, крепко обхватившие её ноги, и сделала шаг назад.

— Я переночую у подруги, а утром иду в полицию. Олег, лучше тебе сделать это до меня.

Девушка выскочила из дома, задыхаясь. Не было в ней уверенности, что сможет она выполнить свою угрозу. Она молилась лишь об одном — чтобы Олег пошёл в полицию сам.

Олег не пошёл.
Сестра дала ему время — день, два. Она тянула, как могла, надеясь, что брат одумается. Но он не одумался. И тогда, на третий день, Наташа пришла к зданию полиции. На негнувшихся ногах поднялась по ступеням. Вошла и приблизилась к дежурному за стеклянной перегородкой.

— Я знаю, кто убил Полину Мухину.

Олега задержали в присутствии его матери. Он не сопротивлялся — просто сидел на диване, когда вошли полицейские, и смотрел в одну точку. Галина Викторовна кричала, плакала, пыталась загородить сына собой, но её отстранили. Олега вывели под руки, посадили в машину и увезли.

После задержания Галина Викторовна позвонила дочери. Наташа взяла трубку, и неестественно спокойный голос матери произнёс:

— Моего сына арестовали. Единственного сына. А дочери у меня больше нет. Не приходи домой, никогда ко мне не приближайся. Все твои вещи я сожгу.

Когда в трубке раздались гудки, Наташа разрыдалась. Разрыдалась на глазах подруги, у которой ночевала до этого и была в момент разговора с матерью. Подруга — Лена, старая школьная приятельница — скривила губы и задумчиво покачала головой.

— Знаешь, Наташ, ты вроде бы всё правильно сделала, и в то же время как-то подленько. Это же твоя семья. Ты сама принимала решение, но хочу тебе сказать — я бы так не смогла. Я бы до последнего покрывала своего брата.

Наташа подняла на неё заплаканные глаза:

— Даже если бы он убил человека? Даже если бы он лишил жизни семнадцатилетнюю девочку? Ты бы покрывала его?

— Я не знаю, — честно сказала Лена. — Не знаю, смогла бы я жить с этим. Но я бы не сдала. Точно не сдала.

Этот разговор стал последним — Лена больше не приглашала Наташу к себе, ссылаясь на занятость. Подруги, коллеги — все как-то разом отшатнулись от неё. В городе узнали, кто был убийцей, и кто сдал его полиции. В школе шептались за спиной, родители учеников косились.

Она переехала в другой город. Жила тихо, почти ни с кем не общаясь. По ночам ей снилась Полина Мухина — та самая девочка с фотографии в паспорте. Только во сне она не лежала в посадке, а стояла перед Наташей и смотрела на неё большими глазами, полными слёз.

— Спасибо, что не оставила меня, — говорила она. — Спасибо, что не позволила ему уйти от ответа.

Наташа просыпалась в холодном поту, но на душе становилось легче. Она сделала то, что должна была сделать. И пусть весь мир отвернулся от неё, пусть мать прокляла, она знала, что поступила правильно. Иначе не смогла бы жить. Иначе стала бы соучастницей. Иначе предала бы не только Полину, но и саму себя.

Суд был громким, город долго обсуждал подробности — то, что Олег сделал с девочкой, было слишком ужасным, чтобы говорить об этом вслух. Галина Викторовна продала дом и тоже переехала куда-то. Куда именно, Наташа не знала и не хотела знать.

Прошло три года. Наташа по-прежнему жила в маленьком городке и старалась ничем не выделяться. Однажды ей пришло письмо без обратного адреса. Внутри был только листок бумаги с одной фразой, написанной знакомым почерком матери:

«Я тебя никогда не прощу. Но иногда я думаю — может, ты и была права. И это самое страшное».

Наташа положила письмо в ящик стола, где хранились фотографии — мама, Олег, она сама, счастливые, на даче, среди картофельных грядок. Она долго смотрела на эти фотографии, а потом закрыла ящик и больше никогда их не доставала.

Иногда, по вечерам, она думала о том, что некоторые тайны должны быть раскрыты, даже если цена собственная жизнь. Потому что молчание — это тоже соучастие. А кровь всегда требует ответа.

Особенно если это кровь ребёнка, который просто хотел попасть к родителям.