Свадьба была шумной, как и положено свадьбе середине восьмидесятых – с тройными рушниками, караваем, шампанским «Советским». Невеста, Лариса, стояла в белом платье, которое ей было немного велико в талии, потому что портниха из ателье на Строителей взяла мерки, когда Лариса ещё не похудела на нервной почве перед регистрацией.
Жених, Виктор, был на полголовы ниже неё, с круглым добродушным лицом и залысинами, которые в двадцать шесть лет выглядели почти неприлично. Он держал её за руку влажной ладонью и улыбался так широко, что казалось – вот-вот треснет уголок рта.

В туалете Дворца бракосочетаний свидетельница, Тамара, поправляла Ларисе фату и вдруг сказала, глядя в зеркало:

— Ну ты, Лариска, даёшь. Витька-то – он же… ну, ты понимаешь. Ни рожи, ни кожи, а родители – вон какие. Квартира на Кутузова, дача в Кратово, «Жигули» у свекра. Ты его что, полюбила, что ли?

Лариса повела плечом, стряхивая невидимую пылинку с атласной ленты:

— Полюбила, не полюбила – какая разница, Томка. Его родители нас всем обеспечат. А что ростом ниже, так это мелочи.

— Ох, смотри, Лариса. Свекровь-то твоя баба жёсткая, я слышала. Она твоему Витьке все мозги выест, а заодно и тебе.

— Свекровь не вечна, Томка. А квартира никуда не денется.

Тамара покачала головой, но промолчала. Спорить с Ларисой было бесполезно, она всегда знала, чего хочет, и шла к этому, как трактор по целине. Ещё в школе, когда девчонки мечтали о принце на белом коне, Лариса мечтала о том, чтобы у принца была машина. Не потому, что она была такая уж меркантильная, просто в их семье, где мать работала в столовой, а отец пил и появлялся дома раз в месяц, денег не было никогда. Лариса решила, что у неё так не будет. Она выйдет замуж и будет жить как люди.

Виктор ждал её у выхода из туалета с бутоньеркой в руках и таким счастливым лицом, что даже Тамара, которая всегда относилась к нему с лёгким презрением, почувствовала что-то похожее на жалость. Бедный Витя. Он ведь действительно её любил. Все это видят.

Через год после свадьбы, когда Лариса уже освоилась в квартире на Кутузова, обставила её румынским гарнитуром и научилась разговаривать со свекровью так, чтобы та не чувствовала себя хозяйкой, родился сын. Назвали Артёмом. Свекор, Илья Петрович, человек немногословный, инвалид без ноги, гангрена забрала её после свадьбы сына, – улыбнулся, когда ему дали подержать внука. А потом сказал:

— Ну, Витя, теперь ты отец. Машину забирай, мне она теперь ни к чему.

«Жигули» шестёрка, вишнёвого цвета, перешли к Виктору в тот же вечер. Лариса, которая до этого смотрела на машину свекра как на что-то далёкое и почти музейное, вдруг поняла, что теперь это её машина. Точнее, их с Виктором, но она уже прикидывала, как будет ездить с Артёмкой в поликлинику, а не толкаться в автобусе.

Свекровь, Нина Аркадьевна, женщина с тяжёлым взглядом и привычкой говорить всё прямо в лицо, тогда ничего не сказала. Только поджала губы. Лариса поняла: война началась, но пока позиционная.

Девяностые пришли, как снежный ком, снося всё на своём пути. У кого-то пропали сбережения, у кого-то – работа, у кого-то – и то, и другое. Но Ларису это словно не коснулось. Она к тому времени уже работала на складе – сначала товароведом, потом заведующей, – и её хватка, та самая, что в когда-то помогала пробиваться через очереди и доставать дефицитные колготки, теперь помогала крутиться в новой жизни. Виктор тоже не сидел сложа руки: брался за любую работу, возил что-то на своей вишнёвой шестёрке, потом на «газели», которую купил на деньги от продажи той самой шестёрки, – и деньги в дом текли, не рекой, но ручьём. Достаточно, чтобы Артёмка не знал, что такое пустой холодильник.

Нина Аркадьевна и Илья Петрович умерли в середине девяностых, сначала он, от сердца, потом она, через полгода, словно не смогла без него. После этого развалилась и семья Ларисы. Не смог Виктор выдержать ее характера и ушёл жить в родительскую квартиру.

Ларисе он оставил дачу – те самые шесть соток в Кратово, с деревянным домом, обшитым вагонкой, и участком, который при свекре был запущен, а при Ларисе вдруг стал обретать форму. Она сама не заметила, как втянулась: сначала посадила пару грядок, потом поставила теплицу, и ещё одну. Огород стал её отдушиной, её территорией, где она была полновластной хозяйкой, где всё росло и зеленело по её воле.

Артёмка, когда подрос, дачу возненавидел. Он вообще не понимал, зачем нужны эти грядки, если в магазине всё есть – и огурцы, и помидоры, и даже клубника зимой, пусть и дорогая. Он сбегал с дачи при первой возможности: выкатывал из сарая велосипед и уезжал на речку с пацанами, где они жгли костёр, пекли картошку и сосиски на палочках, а потом возвращались домой загорелые, пропахшие дымом и счастливые.

Возвращаться было страшно. Мать встречала его у калитки с лицом, перекошенным от ярости, и бежала за ним по грядкам, размахивая палкой:

— Ах ты, паразит! Мать тут спину гнёт, чтобы ты, неблагодарный, сытый был! А ты на речку! Что ты жрать будешь? Огурцы мои? Так ты же их и не сажал!

— Мам, ну чего ты кричишь? – Артёмка уворачивался от палки и пятился к калитке. – Ну какие огурцы? Мы же не голодаем! Папа деньги даёт, у тебя зарплата хорошая. Зачем эти грядки вообще?

— Затем, что я так хочу! – Лариса швыряла в него перчаткой и возвращалась к своим грядкам, бормоча под нос что-то про неблагодарных детей.

Артём не понимал. Он вообще не понимал, почему мать, у которой всё есть – квартира, машина, деньги, – тратит выходные на то, чтобы гнуть спину на этих дурацких шести сотках. Он тогда ещё не знал, что для Ларисы дача была не просто местом, где растут огурцы. Это была её крепость, её доказательство того, что она чего-то добилась в жизни. И ещё – это было единственное, что Виктор оставил ей, когда ушёл.

Виктор ушёл не к кому-то конкретному, а просто ушёл. Сказал, что больше не может. Не может жить с женщиной, которая всё время чем-то недовольна, которая командует, которая требует, которая никогда не скажет спасибо, но всегда скажет, что он сделал не так.

— Я устал, Лариса, – сказал он тогда, стоя в дверях с сумкой в руках. – Всё. Хватит.

— Хватит? – Лариса смотрела на него, не веря своим ушам. – Это ты мне говоришь «хватит»? Ты? Я тебе жизнь устроила!

— Ты себя устроила, Лариса. Себя. А я был просто… приложением. К квартире, к машине, к даче.

Он ушёл. А через год женился на молодой – двадцать пять лет, институт, длинные ноги и наивные глаза. И она родила ему ребёнка, сына, которого Виктор, по слухам, обожал и с которым гулял в парке по выходным. Лариса узнала об этом и три дня не могла спать. Всё ходила по квартире и повторяла:

— Я его человеком сделала! А он… на молодую променял!

---

Артём ушел в армию. Ушёл с радостью, только бы не видеть, как мать срывается на отца, как они орут друг на друга по телефону. В армии было проще: там всё понятно, там устав, там командиры, там никто не выясняет, кто кому что должен. После армии он поступил в институт, познакомился с Яной, девушкой из интеллигентной семьи, где по вечерам пили чай с тортом и обсуждали книги, а не выясняли отношения. С Яной было легко. Яна не кричала, не требовала.

Жить с матерью было невозможно, у неё болела спина, и она требовала, чтобы Артём ездил с ней на дачу и помогал: вскопать, посадить, полить, собрать. Артём уже снимал квартиру, но отказывать матери не мог – она давила на жалость, на совесть, на всё, на что можно давить. Яна ходила по грядкам с недоумением и спрашивала Артёма шёпотом:

— Тём, ну зачем это всё? Мы же можем купить овощи в магазине. Зачем твоя мама тратит на это столько сил?

— Она так отдыхает, – отвечал Артём, хотя сам не верил в это. – Ей это важно. Не обращай внимания.

Свадьбу играли в ресторане на набережной. Лариса приехала первой, в тёмно-синем платье, которое ей было тесно в груди, и с причёской. Она сидела за столом, сложив руки на коленях, и смотрела на Виктора, который пришёл с молодой женой и их сыном – мальчиком в костюмчике и с галстуком-бабочкой. Виктор похудел, помолодел, выглядел почти счастливым. Лариса смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то скручивается в тугой узел.

Когда подали горячее, Виктор встал и попросил внимания. Он редко говорил речи, но тут, видимо, подготовился. Он сказал, что очень рад за сына, что Яна прекрасная девушка, что он уверен: у них всё получится. А потом достал из кармана ключи и протянул их Артёму:

— Это тебе. Машина, новая. Я копил. Знаю, что не помогал тебе с институтом, но… пусть это будет мой подарок.

Зал зааплодировал. Яна ахнула и прижала руки к груди. Артём растерянно взял ключи и сказал:

— Пап… спасибо. Ты чего, правда?

— Правда, сын. Правда.

Лариса смотрела на это и чувствовала, как у неё внутри всё закипает. Бывший муж опять её переплюнул. Опять! Всю жизнь он её тыкал носом в грязь. Сначала квартирой, потом машиной, потом тем, что ушёл и зажил счастливо, а теперь – вот, ключи от новой машины. А она что? Она что, хуже? У неё тоже есть что подарить!

Она встала и сказала громко, на весь зал:

— А я вам, ребята, дарю самое дорогое, что у меня есть. Дачу. Да-да, мою любимую дачу. Ключи дома, но вы их заберёте и делайте там что хотите! Яночка, я тебя научу, что где садить, как ухаживать. Зато к осени у вас будет такой урожай!

Зал снова зааплодировал. Виктор посмотрел на неё с непонятным выражением – то ли удивления, то ли жалости. Лариса победно вскинула подбородок: что, съел? Железо ржавеет, а недвижимость остаётся!

Молодые не отказались. Яна сказала «спасибо, мама» и даже обняла Ларису неловко. Артём пожал плечами и сказал:

— Ну, спасибо, мам. Мы что-нибудь придумаем.

Лариса тогда не обратила внимания на это «что-нибудь придумаем». Она была слишком занята своей победой.

Осенью Артём и Яна приехали на дачу. Лариса встретила их у калитки, провела по участку, показала, где что растёт, объяснила, как ухаживать за теплицами, как обрезать яблони, как готовить грядки к зиме. Яна слушала, кивала и записывала в блокнот. Артём ходил по участку и молчал.

А потом началось…

Лариса узнала об этом только весной, когда позвонила Яне, чтобы спросить про рассаду. Яна ответила как-то странно, сказала, что «всё хорошо» и что «мы вам потом покажем». Лариса не придала значения.

А в майские праздники её пригласили на «открытие сезона». Лариса ехала на электричке, тяжело дышала, держалась за поручень и думала о том, что надо бы проверить, как там её смородина, не замёрзла ли зимой. Вышла на станции, прошла по знакомой дороге… и остановилась.

Забор был другой. Металлический, с коваными воротами, за которыми виднелись молодые туи. Лариса почувствовала, как у неё подкашиваются ноги, и схватилась за сумку.

Она прошла через калитку и оказалась на дорожке из камня. Вокруг были кусты, цветы, маленький фонтанчик журчал где-то справа. На месте грядок газон, ровный, как ковёр. На месте теплиц – беседка с мангалом и креслами-качалками. Лариса стояла и смотрела, а из дома уже высыпали гости – Артём, Яна, Виктор с женой и сыном, какие-то друзья, которых Лариса не знала, – и все кричали «Сюрприз!».

Лариса не слышала. Она смотрела на то место, где раньше были грядки с укропом, и не видела ничего, кроме газона. Она смотрела на то место, где раньше стояла теплица с помидорами, и видела беседку. Она смотрела на то место, где раньше росла её смородина, и видела фонтанчик.

— Как… – прошептала она. – Где… где теплица? Где огород? Тут же укроп должен быть! Это что за дорожки? Что это за каменные джунгли? Зачем беседка? Какой мангал? Что тут вообще творится?

Она побежала по участку, ломая кусты своим телом, пиная садовые фигурки – гномиков, лягушек, грибочки, – которые Яна с такой любовью расставляла вдоль дорожек. Лариса не видела их. Она видела только, что её дачи больше нет.

— Кто? Кто это придумал? – кричала она, оборачиваясь к гостям. – Артём, это ты? Яна тебя научила? Или ты, Виктор, гад такой, решил мне отомстить?

— Мам, успокойся, – Артём пытался её остановить, но Лариса была сильнее. – Мы же тебе говорили…

— Что вы мне говорили? Что? Вы говорили, что будет сюрприз! А это не сюрприз, это… это надругательство!

Она добежала до беседки и попыталась сломать мангал, тот не поддался. Тогда она схватила кресло-качалку и швырнула его на газон.

— Ломайте! – кричала она. – Ломайте всё! Верните мне то, что было! А-а-а!

Яна стояла бледная, прижав руки к груди. Артём пытался мать удержать, но Лариса вырывалась и кричала, кричала, кричала, пока вдруг не схватилась за сердце и не осела на каменную дорожку.

Вызвали скорую. Врач измерил давление и покачал головой:

— Гипертонический криз. Надо в больницу.

Ларису увезли. Праздник был испорчен. Гости разошлись, Яна плакала в беседке, Артём ходил по участку и пинал ногой сломанного гномика.

На следующий день он пришёл к матери в больницу. Лариса лежала на койке, бледная, с капельницей, и смотрела в потолок. Когда Артём вошёл, она повернула голову и сказала:

— Ну что, доволен?

— Мам…

— Что «мам»? Ты что, не понимаешь, что вы сделали? Это же была моя дача! Моя! Я туда двадцать лет ездила! Я там каждую травинку знала!

— Мам, ты сама сказала: «Делайте что хотите». Мы думали, ты обрадуешься. Там же теперь красиво.

— Красиво? – Лариса приподнялась на локте, и капельница зазвенела. – Красиво? Это не красиво, это… это могила! Ты понимаешь? Вы взяли мою дачу и превратили её в могилу! Там же укроп был! Укроп! А теперь что? Камни? Фонтанчик?

— Мам, ну какой укроп? Мы же не голодаем. Зачем тебе эти грядки?

— Затем, что это моё! – Лариса заплакала, и слёзы текли по её полным щекам, капали на больничную подушку. – Я в это вложила всю себя! Я там… я там от тебя отдыхала, от всего! Это было моё место! А вы…

— Мы не знали, мам. Мы думали…

— Вы не думали! Вы никогда не думаете! Ты такой же, как твой отец! Он тоже думал, что делает лучше, а на самом деле…

Она замолчала и отвернулась к стене. Артём постоял ещё немного и вышел.

Через неделю Ларису выписали. Она вернулась в свою квартиру, к своему телевизору и дивану. И первым делом позвонила Артёму.

— Сынок, я всё обдумала, – голос у неё был командный, словно она не из больницы вышла, а с заседания какого-то комитета. – Вы там это… верните всё как было. Мне не нужны ваши газоны. Грядки, теплицы, всё обратно. И ключи мне верните. Я туда сама буду ездить.

Артём помолчал в трубку, потом сказал:

— Мам, ты серьёзно? Мы же вложили деньги. Там дизайнер работал, архитектор. Мы не можем просто взять и всё сломать.

— А я вам не это дарила! – Лариса повысила голос. – Я вам дарила дачу, а не пустырь с фонтанами! Я вам говорила: «Делайте что хотите» – так я думала, вы там ремонт сделаете, крышу перекроете, а вы… вы мою землю изуродовали! Верните мне её!

— Мам, ну как мы вернём? Там же газон, там беседка. Мы не можем…

— Можете! – перебила она. – Вызовите своих работников, пусть всё снесут. Теплицы поставьте там, где стояли. Грядки вскопайте. Смородину верните. И ключи мне отдайте, я сама буду смотреть, чтобы вы опять чего не натворили.

— Мам, ну это же бред. Мы туда столько сил вложили, денег…

— А я в эту дачу душу вложила! – закричала Лариса. – Ты понимаешь, что это такое? Ты понимаешь, что вы у меня её украли? Я туда столько лет ездила, я там каждую травинку знала, я там… я там от вас всех пряталась! А вы пришли и всё сломали!

— Мам, ну ты же сама сказала, что даришь. Мы думали, ты обрадуешься.

— Я обрадуюсь, когда всё будет как было! – Лариса шмыгнула носом, но голос не смягчила. – Верни мне мою дачу, Артём. Я тебя по-хорошему прошу. Иначе я… я не знаю, что я сделаю. Я в суд пойду. Я докажу, что вы не имели права.

— Мам, ну какой суд? Ты же сама подарила.

— По бумагам дадча моя! Я не давала разрешения огород убирать!

Артём молчал. В трубке было слышно, как Лариса сопит, словно набирает воздух для новой тирады. Потом она сказала уже тише, но с той же твёрдостью:

— Значит так. Либо вы всё возвращаете, либо я приезжаю туда сама и ломаю всё, что вы там понастроили. Я не шучу, Артём, и не посмотрю, что ты мой сын. Я всю жизнь на эту дачу горбатилась, и я не позволю, чтобы вы её так… так… – она не нашла слова и закончила: – Верните. Всё. Как было.

Артём вздохнул и сказал:

— Мам, я не могу это решать один. С Яной поговорю.

— Поговори, – отрезала Лариса. – Иначе я сама приеду.

Она положила трубку. Артём постоял, глядя на телефон, потом пошёл на кухню, где Яна готовила, и сказал:

— Мама требует, чтобы мы всё вернули. Грядки, теплицы. Всё как было.

Яна посмотрела на мужа ошеломленно:

— Ты серьёзно?

— Серьёзно. Она говорит, что иначе в суд пойдёт. Или сама приедет всё ломать.

— Тём, ну это же абсурд. Она же нам её подарила. На свадьбе, при всех. Она сказала: «Делайте что хотите».

— Она говорит, что имела в виду ремонт, а не снос огорода.

Яна откинулась на стуле и рассмеялась с горечью:

— Ну конечно. Твой отец поэтому от неё и ушёл, да?

— Яна, не начинай.

— А я и не начинаю. Я просто говорю: это твоя мать, и тебе с ней разбираться. Но я не буду выкидывать столько денег на ветер, потому что твоя мать не может отпустить то, что сама же отдала.

Артём молчал. Он смотрел в окно, на машину, которую подарил отец, и думал о том, что дача, которую подарила мать, стала для него не подарком, а ярмом.

Через неделю он приехал к Ларисе. Она открыла дверь и посмотрела на него исподлобья.

— Ну? – сказала она.

— Мам, мы не будем ничего сносить, – сказал Артём. – Это уже сделано. Мы не можем вернуть всё обратно.

— Значит, суд, – Лариса скрестила руки на груди.

— Мам, ну какой суд? Ты же сама подарила.

— Я вам дала дачу, чтобы вы там огурцы сажали, а не фонтаны разводили! Верни мне её, Артём. По-хорошему.

Артём посмотрел на мать. Она стояла перед ним с красными от бессонницы глазами.

— Мам, – сказал он тихо. – А если мы вернём грядки? Не всё, а часть. Теплицу одну. Ты будешь приезжать, сажать. А газон и беседку оставим. Ну, чтобы всем было хорошо.

Лариса смотрела на него долго. Потом сказала:

— Нет. Всё верните. Как было.

Артём понял, что спорить бесполезно. Он кивнул, сказал «хорошо» и ушёл. Но ничего не сделал. Ни через неделю, ни через месяц. Лариса звонила, кричала в трубку, требовала, грозилась судом. Артём отвечал, что «всё решается», что «рабочие заняты», что «мы обязательно что-нибудь придумаем».

А потом Лариса перестала звонить. Просто перестала и всё. Артём сначала обрадовался, потом забеспокоился. Позвонил сам, но она не взяла трубку. Приехал, она открыла дверь, посмотрела на него и сказала:

— Ты кто?

— Мам, ну что ты…

— Я тебя не знаю, – сказала она спокойно, словно говорила о погоде. – У меня нет сына. У меня была дача, но вы её забрали. А сына у меня нет.

Она закрыла дверь. Артём постоял на лестничной клетке, потом сел на ступеньку и просидел так, наверное, час.

В конце концов, он поехал на дачу – в дом с газоном и фонтаном, где Яна пила кофе на веранде и улыбалась ему, – и сказал:

— Мама с нами больше не разговаривает.

Яна поставила чашку и посмотрела на него:

— И что ты хочешь сделать?

— Не знаю. Может, правда вернуть всё? Ну, грядки эти дурацкие…

— Ни за что на свете!

А Лариса плакала у себя в квартире. Одна. В своей квартире, где всё было на своих местах, где не было ни фонтана, ни беседки, ни газона, и где на подоконнике стоял ящик с рассадой помидоров. Лариса посмотрела на него и подумала: а может быть, найду какой-нибудь участок. Не Кратово, конечно, но какой-нибудь. Чтобы грядки. Чтобы теплица. Чтобы своё.

Она позвонила Тамаре, той самой Тамаре, свидетельнице на свадьбе, с которой они дружили всю жизнь, и сказала:

— Томка, привет. Слушай, а ты не знаешь, где можно участок купить? Недорого.

Тамара помолчала, а потом сказала:

— Знаю, Лариска. Завтра поедем, посмотрим. Только ты это… не сдавайся. Ты же у меня трактор.

Лариса положила трубку и посмотрела на рассаду. Помидоры стояли зелёные, крепкие, готовые к тому, чтобы их высадили в землю. И Лариса подумала, что что, может быть, всё ещё будет.