Борис лежал зарывшись в сено. На сеновале бабки Полины, этого добра хватало. Сначала он закидал сеном плачущего мальчика, у Миши началась истерика, а потом зарылся сам. Пахло пылью, сено кололо лицо, а старая хозяйка сеновала все не появлялось.
Миша рыдал натужно, а Борис не знал, как его успокоить. Нет таких слов, чтобы утешить ребёнка, увидевшего свою мать на виселице. Нет, не подберёшь утешения!

Боря чувствовал, как боль отступила, а сознание начало уплывать. Много крови потерял. Чтобы восстановить силы нужен покой, питание и лекарства. Точно! Солдат вспомнил о таблетках в сидоре. Медсестра по имени Соня, дала их с запасом. Врач рекомендовал на три дня, а она дала на целую неделю. Как же вовремя сейчас эти таблетки!

Борис пошарил в сене. Сначала нащупал винтовку, потом свой сидор. А вот и он, заветный пузырёк с таблетками. Борис попытался проглотить сразу две, они застряли в пересохшем горле. Нестерпимо хотелось пить, есть, а бабка Полина всё не шла.

Она появилась только через несколько часов, когда выплакал все слезы и застыл под сеном Миша, когда Борис устал проваливаться в мучительную дрему и снова всплывать в опасную реальность. Бабка пришла на сеновал с крынкой козьего молока и двумя ломтями серого жёсткого хлеба.

— Солдатик, ты где? — спросила громким шёпотом.

— Что ж долго-то так, — откинул сено Борис.

— Не могла я раньше, — недовольно поджала сухие губы бабка. —Немцы кругом. Ты хоть понимаешь, что со мной будет, если вас тут найдут?

— Понимаю я все, бабушка Полина, и очень тебе благодарен. Как только смогу, уйду. Ты лучше скажи, это правда Мишина мама там…

Договорить Борис не смог, почувствовал, как напрягся под сеном мальчик.

— Она, сердечная. Первыми в Нойкино вошли каратели, казнили кого требуется, увели всю скотину, отобрали все запасы и дальше продвинулись. Сейчас здесь обычные солдаты квартируются.

— В смысле, кого требуется? Мама Мишина как в эту категорию попала? Она кто?

— Как, кто? Она же жена красноармейца, к тому же партийная. Активистка наша, в красном уголке работала, в партию вступила. Не вступила, может, и жива бы осталась.

— Танька с Глашей где? — выбрался из-под сена Миша. — Они дома, у нас в избе?

— Нету сестренок твоих. Когда мамку забирать начали, они все за юбку ее цеплялись. Эсэсовец хотел девчонок отшвырнуть, тогда Глаша его укусила. Маленькая ведь ишшо, а понимала, что мамку на смерть ведут. Эсэсовец рассвирепел и выстрелил в девчонок. Ты, Мишка, не переживай, девочек мы похоронили. Когда эсэсовцы ушли, мы сразу…

— Нет!!! Нет, они ведь маленькие! — заорал Миша.

И вновь Боре пришлось прикрыть мальчику рот ладонью.

— Разве ж карателем есть дело, маленькие они не маленькие, — вздохнула бабка. — А ты давай не кричи, а то и меня рядом с твоей мамакой вздернут. А мне нельзя, у меня ведь внуки.

Старая женщина поставила крынку с молоком на земляной пол сеновала, положила сверху ломтики хлеба. Пока Борис пытался успокоить Мишу, ушла и снова вернулась с тазом воды и порванной на полосы старой простыней.

— Рану-то промой, — глянула на солдата, — а то загноится, далеко не уйдёшь.

Хозяйка ушла, вселив в Бориса невнятные сомнения. Что-то не сходилось в словах старой женщины, но Боря никак не мог понять, что. Пока он уговаривал Мишу поесть, пока промывал свою рану, заматывал её простынёй, всё думал и думал об этом. Что не так?

—Миша, а твоя мама, правда, партийной была? Она в Красном уголке работала?

Мальчик угрюмо кивнул. Он отказывался есть, отодвигал протянутый Борисом хлеб, и с огромным трудом солдату удалось заставить Мишу попить хотя бы козьего молока. И вот тут-то Борю осенило!
Бабка Полина сказала, что эсэсовцы отобрали у деревенских всю скотину, а сама она при этом ходила с козой. Ходила не таясь, хотя было бы логичнее козу прятать, на том же сеновале, скажем. Да и не сильно-то она она испугалась, когда Миша громко закричал. Даже в лице не поменялось. К тому же это заявление, что ей нельзя умирать, что у нее внуки…

— Миша, уходить надо из деревни, — неожиданно заявил Борис. — Уходить прямо сейчас. Ты сам говорил, что бабка Полина злая. Да и мне она как-то не очень…

Солдат отодвинул таз с водой и начал искать под сеном свою винтовку. Она лежала рядом с сидором. Сидор, вот он, а винтовки нет. Боря раздраженно переворачивал клочок за клочком, практически по соломке перебирал. Глупо уже было искать, понятно, что винтовки нет, а Боря никак не мог принять очевидного.

Когда бабка Полина вернулась с тазом, она поставила его именно тут, рядом с местом, где торчал приклад винтовки. Потом наклонилась, долго разматывала полосы простыни. А потом вдруг резко ушла. Ушла, держа руки перед собой. Боря вспомнил этот момент в деталях. Старуха сначала отвлекала, и, ловко вытащив из-под сена винтовку, прижала ее к груди, сразу же убежав.

Надо было, надо прислушаться к словам Миши, когда мальчик говорил, что бабка злая. Когда не хотел, он идти к ней на сеновал. Дети, они тоньше чувствуют людей, их не приведешь. Но уж слишком плохо в тот момент было Борису, не было у него сил.

— Уходим прямо сейчас. Миша, поднимайся.

Борис попытался подняться на ноги и не успел этого сделать. Широкая, больше похожая на деревянные ворота, дверь сеновала резко распахнулась. Яркий солнечный свет залил помещение. В этом свете стала видна пыль, кружащая в воздухе. Пыли стало намного больше когда ворвались немецкие солдаты. Человек десять, с автоматами наперевес.

— Что-то много вас, на меня одного, — пытался ехидничать Борис и тут же заорал:

— Ребенка не трогайте, оставьте пацана.

Борю никто не слушал. Да и вряд ли немцы понимали по-русски. На Мишу тоже направили дуло автомата. Мальчик кинулся на фашиста, как волчонок. Ему нечего было терять и наступил момент полного отчаяния. Фашист не выстрелил, он ударил Мишу прикладом. А потом, когда мальчик упал, как взял за шкирку, как щенка, и поволок из сенника.
Борис кричал, просил освободить ребенка, когда ему связывали руки за спиной. Вдруг встретился взглядом со старой Полиной. Бабка стояла возле двери, сложив руки на груди. Она смотрела равнодушно.
Хотел Борис плюнуть в сторону старой женщины, но понял, что не до гонора сейчас. Мишу надо спасать.

— Бабка Полина, мальчика за что? Попроси, пусть отпустят. Я солдат, я воевал, я и отвечу. А он ещё ребёнок. Скажи немцам.

Лицо старой Полины не дрогнуло. Она отвернулась от огненного, прожигающего ее взгляда молодого красивого солдата. Молча отвернулась и понял Борис, что в этом месте защиту для Миши просить бесполезно. И не эта ли старуха довела до виселицы Мишину мать? Ведь кто-то должен был сказать эсэсовцам, что она партийная, что муж у неё красноармеец. Это мог быть только кто-то из деревенских.

Тут Боря не сильно ошибся в своём предположении. Мишину маму сдала карателем не сама Полина, а её сын — Андрейка.
Полина поздно его родила, почти в сорок, когда думала уже, что не способна зачать и была за это не раз бита собственным мужем. А тут такая нечаянная радость! Сынок!

Муж на радость запил. Месяц пил, остановиться не мог. И как-то утром не проснулся. С похмелья сердечко не выдержало. Так и стала Полина вдовой, с младенцем на руках.

Она в Андрейке души не чаяла. И все-то у сына ладилось, и жена приличная, хозяйственная, и детки народились. Внуки — особая радость старой Полины.

А тут эта проклятая война. Это вон у соседки сынов целых четверо, а у Полины он один, единственный! И внукам папка нужен. Когда в Нойкино одна за другой начали приходить повестки, Полина пошла к сыну. Вошла во двор, а Андрей, как раз, дрова рубит. Забрала старая женщина у сына топор, и кивнула на колоду.

— Ложи пальцы, рубить сейчас буду.

— Маманя, ты чего? — выпучил глаза крупный Андрейка. — Умом, что ли, тронулась?

А вот сноха, вышедшая из хлева, сразу всё поняла. Не зря она старой Полине всегда нравилась. Умная баба! Она прикрикнула на детей, бегавших за курами во дворе.

— А ну-ка быстро в избу, бегом, я говорю.

Подошла к мужу и сама его руку на колоду положила.

— Сколько рубить будем, маманя?

— Да вы ополоумели что ль, бабы? — Андрей отдернул руку.

— Правильно все маманя делает, — нахмурилась его жена. — Уж лучше без пальцев, но живой и дома. Сейчас рубанём и в больничку. Повестку принесут, а ты негодный, не годишься для войны. Инвалид, можно сказать.

— Сами вы инвалидки, — крутил у виска Андрейка, но уже задумался.

А минут через пять пронёсся по деревне его протяжный крик, и побегла Полина до председателя с просьбой выделить подводу. Сынок рубил дрова, да и рубанул по нечаянности себе два пальца. В больницу его срочно надо везти.

Полина осталась в деревне с внуками, а в город с мужем поехала сноха. Она сидела на телеге, держала замотанную в тряпки руку мужа и не выглядела испуганной или расстроенной. Наоборот, сияла, как начищенный пятак. Шептала всё муженьку:

— Ничего, ничего, и без пальцев живут. Правильно всё маманя твоя сделала.

Не сказать, что деревенские не подозревали, что увечье нанесено специально. Хорошо они знали семью старой Полины и, конечно же, перешёптывались между собой. Но в глаза Полине никто не посмел сказать. Боялись крутого нрава старой женщины. Ей что скажешь, а потом куры начинают дохнуть. И поди докажи, что она им в просо что-то подсыпала!

Так сын старой Полины избежал повестки. А тут другая напасть. Немцы в деревню пришли. И не просто немцы, а карательный отряд эсэсовцев. Одеты с иголочки, форма добротная, начищенные сапоги блестят. А рожи у всех сытые, лощенные. Разве таких победишь?
Решила Полина, что эта власть навсегда. Не одолеть тощему, вечно голодному русскому люду фашистов!

И вновь она подсуетилась, заставила сына работать на немцев. Андрей сам пошёл и сам службу предложил. Фашисты в Нойкино второй день были, а беспалый Андрейка уже с белой повязкой полицая на рукаве ходил по избам и сдавал партийных и особо рьяных.
Мишина мать Андрею всегда шибко нравилась, больно симпотная молодуха. Он по первости про нее смолчал. Хотел подкатить вечерком и намекнуть, что он теперь при власти. Да только поганой метлой погнала его из избы молодуха, и маманя прикрикнула. Вот и пришлось Андрейке сдать партийную жену красноармейца.
Но девчонкам он смерти не желал, видит Бог не желал. Сам побледнел, когда эсэсовец выстрелил в девочек, не моргнув глазом. А уж как женщина выла, когда ее к виселице подводили! Выла и все оглядывалась на свою избу, где девочки ее остались лежать.
Не по себе было Андрею. Зато у него теперь полные закрома. Коровка за избою травку пощипывает, свинки в хлеву хрюкают. И у мамани коза да куры. Они при новой власти не пропадут!