— Ты почему не стрелял? Почему не стрелял в них? — со злыми слезами в голосе теребил рукав Бориса Миша.

Их заперли в бывшем амбаре председателя колхоза. В маленькой клетушке без окон, с массивной деревянной дверью. В самой избе председателя немцы устроили себе штаб-квартиру.
Бориса толкнули в амбар, и он упал, не в силах стоять на ногах. Немцы, пока вели несколько раз прошлись прикладами по ребрам солдата. Мише тоже досталось, фашисты не щадили и ребенка. Он слизывал кровь с разбитой губы и, сидя на корточках перед Борей, теребил его за рукав.

— У тебя же винтовка, ты мог убить их всех! Когда они ворвались на сеновал, надо было палить, а ты… Это же те самые немцы, которые мамку мою… которые Глашу и Танюху…

— Не был у меня винтовки, Мишань, — тяжело приподнял голову Борис. — Эта чертова бабка Полина ее утащила. Зря я тебя не послушался, когда ты говорил, что она злая. Эх, зря. Она бы сразу нас сдала, но все на винтовку косилось. Я это еще там, в кустах мяты, заметил. Боялась старуха, что немцев постреляю и ей от них достанется. Вот и суетилась она вокруг нас, молочка принесла, водички. А как только винтовку умыкнула, сразу к фрицам побежала.

Миша сел на пол, подтянул к себе колени, опустил на них голову. Его плечики дрожали, а голос звучал глухо.

— И что теперь? Что они с нами сделают? Как мамку, повесят?

— Тебя-то не должны, ты же ребёнок!! — закричал Борис и сразу осёкся. Вспомнил про сестрёнок Миши. — Не знаю, Мишань. Меня-то точно расстреляют. Странно, почему сразу этого не сделали. Если появятся возможности, убегай. Когда меня поведут расстреливать, я буду их отвлекать. Как только начну на немцев кидаться, ты беги, беги, сломя голову. Ты знаешь в своей деревне каждый кустик. Убегай и в лес пробирайся, потом к госпиталю. Найди медсестру, она о тебе позаботится.

— А ты как же? — уткнувшись в колени, бурчал мальчик.

— Не думай обо мне. Мне в любом случае конец, и я приму смерть достойно. Я хорошо повоевал, много захватчиков на тот свет отправил. Мне не страшно. Меня никто не ждет. Той, которую любил, больше нет. А у тебя-то ещё всё впереди, ты должен постараться убежать. Не думаю, что нас долго здесь держать будут. Скорее всего, сегодня всё и закончится. Соберись, Миша. Поведут нас по деревне, я развернусь и кинусь на немцев. Хотел бы я кого-нибудь с собой на тот свет забрать, но сложно это сделать без оружия. Кстати, тебя-то не связали, может, ты меня пока развяжешь?

Борис приподнял связанные за спиной руки. Миша долго возился с узлами, даже зубами их тянул, чтобы освободить руки солдату. Ранение Бори вновь начало кровить и он нащупал в кармане пузырёк с таблетками. Подумал, как хорошо, что поленился на сеновале убрать его назад в сидор. И тут же усмехнулся собственным мыслям. Его сегодня, скорее всего, расстреляют, а он радуется антибиотикам.
Тем не менее, таблетку Боря проглотил. Надеялся, что болеть меньше будет.

До вечера в амбар никто не приходил. Здесь, в темноте, сложно было определить время суток. Единственным источником света являлась тонкая щель под дверью. Когда и она потемнела, Боря понял, что наступил вечер.

Дверь приоткрылась, и удивился солдат, что решили его расстреливать в темноте. Но выводить его с Мишей никто не спешил. В проеме показалось два солдата. Один светил на пленников мощным фонарем, и он же направлял на них ствол автомата. Второй занес два ведра. Одно наполовину с водой, второе пустое.
«Для исправления нужды», — понял Борис.
Потом солдат поставил на пол железную миску, напоминавшую собачью. В ней непонятное месиво из объедков. После этого солдаты вновь захлопнули дверь.

— Похоже, нас сегодня никто не тронет, — задумчиво сказал Борис. — Странно, конечно. Миша, ты должен поесть.

— Не буду я это есть, — в темноте голос мальчика звучал недовольно. — Вот еще, я их объедки буду доедать!

—Не важно, объедки или нет. Послушай меня внимательно, тебе нужны силы. Силы для побега. А без еды ты совсем ослабеешь. Ешь, я сказал!

Борис был озабочен судьбой ребенка. За жизнь мальчика он сейчас переживал гораздо больше, чем за свою. Чувство вал свою ответственность, свою вину. Если бы не вызвался сопроводить Мишу до Нойкино, гулял бы сейчас ребенок по коридорам госпиталя, грыз рафинад, полученный от медсестер и не знал бы ещё, какая горькая участь постигла его семью.

— Ты будешь есть или нет?

— Только вместе с тобой, — проявлял упрямство мальчик. — Тебе тоже силы нужны, ты ранен. Если ты будешь, тогда и я.

— Да чёрт с тобой, давай! — с трудом разглядев на тёмном полу амбара железную миску, Борис пододвинул её.

Они ели руками, давясь и кашляя. Еда была мерзкой. Куски варёной картошки вперемешку с кашей и ещё чем-то, непонятным на вкус. Всё это вместе напоминало корм для скотины. Но желудок Миши уже урчал, почувствовав пищу. Молодой организм, несмотря на все горести, требовал питания.
Потом, зачерпывая ладонями, они пили теплую, застоялую воду из ведра. Напившись, легли на пол.

— Надо попробовать поспать. Похоже, сегодня нас уже не тронут.

Борис лёг на жесткие половицы и почувствовал, как Миша прижимается к нему спиной. Мальчику нужно тепло, и не в том смысле, что он мёрзнет. Пацану требуется человеческое тепло, ощущение, что рядом кто-то есть. Боря положил на него руку, сжал предплечье.

— Ничего, Мишка, прорвёмся! — прошептал в темноте.

Их держали в амбаре долго. Сначала Борис считал дни, потом сбился со счета. Больше двух недель они просидели в темноте, и только один раз в день дверь открывалась. Фашист выносил грязное ведро, доливал воды в чистое и швырял на пол очередную миску с баландой.
Похоже, расстреливать русского солдата никто не собирается, или же фашисты ждут? Чего ждут? Когда вновь придут эсэсовцы?

Думать об этом Боря устал, зато чувствовал, как ему становится лучше физически. Ранение в боку перестало кровить и, вроде бы, даже не воспалилось, благодаря антибиотикам медсестрички. Силы прибывали, но нахождение в темноте начинало сводить с ума. И вот однажды Боря решился.

— Слушай, Миш, сегодня, когда фрицы вечером принесут воду, я нападу на них. Ты стой сбоку от двери. Мы будем готовы. Я кинусь с одной стороны, а ты попытаешься выбежать.

— Нет, не хочу. Тебя застрелят.

— Может, и не застрелят. Может, смогу я выхватить у фашиста автомат. Миша, надо пробовать. Что бы ни случилось, ты должен убегать.

Миша не соглашался, но у Бориса было еще время убедить мальчика. Судя по едва светлеющей полоске под дверью, наступало утро, До вечера времени вагон!
Но именно в этот день дверь амбар распахнулся неожиданно, среди бела дня, когда ни Боря, ни мальчик не ждали этого. За порогом стояло три немца, все с автоматами. Ни ведра, ни миски у них в руках не наблюдалось.

Бориса с Мишей вывели в бывший председательский двор, заставив щуриться от яркого света. Солнца не было, его затянуло облаками, но даже такая, слегка пасмурная погода слепила глаза пленников. С непривычки они почти ослепли и только чувствовали, как стволом автомата толкают их в спину, направляя куда-то.
Возле распахнутых ворот грузовик с высокими бортами. Из-за бортов виднеются головы людей. Туда же немцы заставили подняться Бориса и Мишу.
Люди в кузове были наши. Несчастные, избитые, с потухшими глазами, они сидели на днище кузова, кто-то со связанными руками, кто-то нет. Четыре женщины и пятеро мужчин, в основном гражданском. Только один в форме рядового, как и Боря.
Бориса с мальчиком тоже заставили сесть. Последними в кузов поднялись несколько немцев, заняли места на лавке вдоль бортов и направили на пленных автоматы.

Когда грузовик завелся и покатился по земляной дороге, выезжая из Нойкино, Боря шепотом спросил, не обращаясь ни к кому:

— А куда везут-то?

Ответил ему солдат в форме красноармейца:

— Да кто ж его знает? Думаю, на расстрел.

— А чего везти для этого так далеко? — всхлипнула немолодая женщина в темном платке. — Почти сутки едем.

Один из фашистов громко рявкнул что-то на немецком и многозначительно повел автоматом. Не зная языка, пленники поняли, что он запретил им разговаривать.

Ехали несколько часов. Борис уже не пытался угадывать направление. Грузовик много раз сворачивал, огибал несколько населенных пунктов. В основном дорога вилась по бесконечным полям.
В один момент пленные услышали шум, непонятный шум. Он все нарастал, заглушая даже урчание двигателя фашистского грузовика. Странный это был шум — гул голосов и топот, будто передвигалось стадо слонов. Еще вплетались звуки едущих машин, стрёкот мотоциклетов, одиночные редкие выстрелы.

Грузовик остановился. Немцы жестами заставили пленников спрыгнуть из кузова. Первое, что Борис увидел, было «серой рекой». Именно это сравнение пришло в голову, когда он увидел длинную колонну изнеможденных усталых людей, бредущих прямо по полю. Они шли плотной толпой, а по бокам колонны шагали фрицы с автоматами, сновали их вездесущие мотоциклеты. Всех, кого везли в грузовике, заставили влиться в эту колонну. Боря услышал, как одна из женщин всхлипнула:

— Пленные! Это пленные! Куда нас погонят?

Борис только что был с краю колонны, но люди шли, обтекая его, и вот он уже среди толпы. Потерял из виду Мишу.

— Дядька Боря, ты где? — услышал пронзительный крик.

Расталкивая пленных, пошел на голос, увидел растерянного мальчика. Миша рванул к нему, схватил за гимнастерку.

— Не оставляй меня, ладно?

— Не оставляй, не оставлю, — взял ребенка за руку Борис. — Ты только сам постарайся не теряться, будь все время рядом, на виду.

И они пошли, пошли в тоскливой обречённой колонне. Прямо по полю, где когда-то рос подсолнечник, спотыкаясь о вывороченные предыдущими людьми корни.
Падать было нельзя. К первому же упавшему на глазах Бориса человеку подбежал конвоирующий немец и ударил прикладом между лопаток. Человек, превозмогая боль, поднялся и побрел дальше.
Люди были разные. Гражданские, солдаты, мужчины, женщины. Где-то впереди Бориса виднелась больничная пижама с голубыми полосками, точно такая, как выдавали раненым в госпитале. И бритая голова в пижаме была Боре знакома.

— Степан! — крикнул он, не успев подумать.

Человек в пижаме обернулся.

— И ты тут? — сказал одними губами.

Степан замедлил ход, оказался возле Бориса.

— Видишь, брат, случилось то, чего я больше всего боялся. Говорил же, что плен для меня хуже смерти. И вот!

— Как же так? Что город немцы взяли? Ну, госпиталь же собирались эвакуировать.

— И опять случилось то, что я предрекал. Машин на всех не хватило. Сначала вывозили тяжелых, а фашисты вошли в город раньше. Вот так-то, брат! Теперь мы с тобой военнопленные. И Миша тут? Что, Миш, не успели найти твою маму?

— Не спрашивай про маму, — сделал страшные глаза, Борис. — Не спрашивай!