Концлагерь затих, отбой. Возле бараков для заключенных нет охраны, на ночь они запираются. К тому же, лагерь освещается мощными прожекторами с вышек. На каждой такой вышке солдат со снайперской винтовкой. Прожекторы шарят по территории, реагируя на каждое движение.
Один из прожекторов осветил здание из красного кирпича, половина которого является лазаретом, а вторая половина предназначена для отдыха надзирателей. Около кирпичной стены, прислонившись к ней одним плечом курит капо. Когда солдат с вышки направил на него прожектор, мужчина в темной телогрейке чуть развернулся боком, чтобы видно было повязку на рукаве. Луч прожектора соскользнул дальше, к баракам.

Василий продолжил неспешно курить. С вышки не видно, что он стоит прямо возле двери, а эта дверь слегка приоткрыта. Незаметная щель, а там за ней доктор. Капо курит, но когда подносит папиросу к губам и прикрывает их ладонью, губы шевелятся. Его шепот еле слышен:

— Убьет он Бориса, как пить дать убьёт. Сегодня я его спас, но в следующую смену Штрауса он обязательно Борю пристрелит. И хорошо ещё, если пристрелит, а не что похуже. Штраус крайне мстительный. Боря пошёл на него с кулаками, фашист такого не простит.

— Ты сможешь завтра попасть в барак? — шепот из-за двери. Это уже Дмитрий Павлович. — Передай Борису соли, обычной соли. Пусть обдерет себе руки и натрет солью, так, чтобы было похоже на сыпь. Я постараюсь забрать его в лазарет.

Борис Никитин — заключенный под номером 3960, названный папа Миши. Этот молодой мужчина очень нравился доктору. Он крепкий, надежный и повидавший. А еще в лазарете, в маленькой комнате, что днем служила и операционной и процедурной одновременно, спала сейчас молодая медсестра по имени Соня, которая неровно дышала к Борису.
Положении серьезно, Василий прав. Дмитрий Павлович знал Штрауса не понаслышке, сталкивался с его жестокостью. Сам понимал, что Борис Никитин теперь не жилец. А Степана, друга его, очень жалко.

Ранним утром, когда перекличка закончилась, и заключенные, трясясь в своих драных фуфайках, выстроились в очередь за противным, но теплым напитком, доктор из лазарета проходил мимо. Небрежно скользнул он взглядом по заключенным и вдруг вскрикнул, привлекая внимание надзирателя.

— Что это? — доктор пальцем указал на руки заключенного под номером 3960, — Покажи мне руки, руки покажи!

Борис Никитин поднял руки тыльной стороной вверх. После утренней сирены в барак вошел капо и что-то очень быстро ему передал. После этого Боря безжалостно исцарапал руки о деревянные нары. А во время переклички натирал израненные места солью, стараясь сделать это незаметно. Руки покраснели и щипало. Пораненные места напоминали сыпь, но только отдаленно.
Времени было мало, но доктор делал страшные глаза. Его палец, которым он указывал на руки заключенной, почти что трясся.

— Это похоже на тиф, слышишь, похоже на тиф, — говорил он надзирателю.

Надзиратель испуганно сделал шаг назад.

— Я забираю его в лазарет, — не давал опомнится Дмитрий Павлович. — Отметьте у себя, что номер 3960 в лазарете, с подозрением на тиф.

В лазарете Бориса с нетерпением ждала Соня. Переживала очень и страшно обрадовалась, увидев, что получилось.

— Боря, слава Богу, — обняла она заключенного, едва он вошел.

— Ты уже слышала про Степана? — глухо спросил Борис.

— Знаю, Боря, все знаю. Хорошо, что тебя получилось вытащить.

— Ненадолго, Соня, ненадолго, — тихо сказал вошедший следом за Борисом Дмитрий Павлович. — Ну, подержим мы здесь Бориса недельку, а потом ему вновь придется вернуться в барак. Штраус не из тех, кто забывает, кто прощает.

Соня побледнела, а Борис бодро сказал:

— Что же вы, Дмитрий Павлович, девушку пугаете? Неделя — это ведь целая жизнь. Я уже и не помню, когда последний раз спал на настоящей кровати. Как там Миша? Так по нему соскучился.

— Миша! Точно, — всплеснула руками Соня. — Я ведь хотела устроить вам встречу. Сейчас же пойду и попытаюсь пройти в детский блок. Сегодня там капо дежурит сговорчивый. Скажу, что у Миши температура, и попробую забрать его в лазарет. Побудете несколько дней вместе.

— Соня, Дмитрий Павлович, — Борис раскинул руки, словно собираясь обнять обоих одновременно. — Вы такие люди, такие… Только понимая, что рядом есть такие люди, хочется жить. А то, знаете, иногда мысли… Ну, как у Степана. Я ведь понимаю его.

— Всё, отбросить хандру. Соня, иди в детский блок, — скомандовал доктор.

Соня привела мальчика через полчаса. Боря не сразу его узнал. Миша худющий, лысый. Детей, как и остальных заключенных, начали брить во избежание вшей.
Одни глаза от ребенка остались, но эти голубые глаза ярко вспыхнули, когда мальчик увидел Бориса. Кинулся он к мужчине, а Боря подхватил на руки, прижал к себе. Почувствовал каждую косточку на теле ребенка и беспомощно посмотрел на доктора.

— Детей-то, детей! Их тоже голодом морят?

Дмитрий Павлович отвёл глаза. Что тут ответишь? И не только голодом. Недавно доктор узнал страшную вещь. Из детского блока начали забирать детей. Забирать и увозить в неизвестном направлении. Ходили слухи о медицинских экспериментах, но точно никто пока не знал.
Дмитрий Павлович тоже привязался к Мише и каждый день со страхом узнавал, на месте ли еще мальчик, не увезли ли его.

Вечером в лазарет явился надзиратель Штраус. Не понравилось фашисту, что из-под носа у него увели заключенного, на которого он «точил зуб». Решил воочию убедиться, чем таким внезапно заболел номер 3960. Ввалился в лазарет по-хозяйски, не стряхнув снег с сапог, не прикрыв за собой дверь.
В лазарете все кровати заняты, но хуже всех выглядел номер 3960. Красный, тяжело дышащий, он лежал на самой дальней кровати, слегка отодвинутой от остальных.

— Не подходите, — предупредил доктор. — У него подозрение на тиф.

Штрауса как ветром сдуло из лазарета.

Через пару дней Дмитрий Павлович узнал страшную новость. Детей в детском блоке начали кормить. Казалось бы, что в этом страшного? Это же хорошо. Детям привезли усиленное питание — наваристый суп, мясо, сладкий чай. Радоваться надо! Да только доктор знал, что означают подобные щедроты. Детей будут кормить неделю-две, чтобы они набрались сил, а потом в лагерь приедут немецкие медики и будут брать у них кровь. Кровь нужна для солдат Вермахта, ее нужно много. Мало кто из детей выживет после забора крови, а тех, кто выживет отведут в крематорий. Они будут слишком слабы и немцам проще от них избавиться.
Поэтому в детском блоке детей немного. Подобная процедура уже происходила на глазах Дмитрия Павловича. Он тогда сходил с ума, бегал за фрау Кауфман, готов был умолять. Но доктору ясно дали понять, что в эти дела ему лучше не соваться и если в лазарете есть дети, их обязательно нужно вернуть в детский блок.

И сейчас, в самое ближайшее время придёт распоряжение о том, что Миша должен вернуться в барак. И понял вдруг доктор, что не вернет мальчика ни за что. Рискнет собственной жизнью, но не вернет.
Давно в его голове зрел план, сильно рискованный план. Пожалуй, пришло время рисковать. Так хотя бы появится шанс для Миши и Бориса. А если они вернутся в свои бараки, шансы выжить равны нулю, причем у обоих.

Ночью, когда пациенты лазарета забылись тяжёлым беспокойным сном, к кровати Бориса на цыпочках прокралась Соня. Тронула мужчину за плечо, приложила палец к губам и поманила за собой в комнатушку доктора. Там уже сидел капо по имени Василий, а в банке с опущенным в нее кипятильником бурлила вода. Громко бурлила, но доктор не спешил извлекать кипятильник. Звуки бурления заглушали их шепот, а сказать Дмитрий Павлович должен был очень важное. Страшный план, за который не сносить ему головы, если кто узнает. Сначала Дмитрий Павлович коротко обрисовал ближайшие перспективы Борису.
Боря сильно испугался за Мишу. За себя не страшно, и надзирателя Штрауса он не боялся, но за ребенка…

— Дмитрий Павлович, неужели нельзя ничего сделать? Ну, скажите, что Миша серьезно болен. Не возвращайте его в детский блок.

— Да не будет никто меня спрашивать, придут и заберут. Есть у меня одна идея, давно над ней думаю. Очень рискованно, но сейчас другого выхода нет. Вам с Мишей придется умереть.

— Дмитрий Павлович, что вы такое говорите? — вскинула испуганные глаза Соня.

— Тихо, дайте мне договорить, — шептал доктор. — И у меня в лазарете люди умирают. Случается такое, когда о заболевших в бараках я узнаю слишком поздно. Слишком поздно они попадают ко мне. Надо сделать вид, что и вы с Мишей умерли. Я напишу заключение, что у вас был тиф.

— Чтобы нас сожгли в крематории? Невеселая перспектива, — криво усмехнулся Борис.

— До чего ты взял, что умерших жгут в крематории? Тех, кто умирает в бараках, в каменоломнях, у меня в лазарете вывозят на на грузовиках. Ты разве этого не видел? Вывозят за территорию, сваливают в ров. Когда трупов становится слишком много, ров разравнивают тракторами.

— Быть похороненным заживо тоже не очень хочется.

— Да ты дашь доктору договорить или нет? — раздраженно зашипел Василий. — Он давно поделился со мной своим планом. И я считаю, шансы есть! Вывозом трупов занимаются солдаты и кто-нибудь из капо. Раз в несколько дней это бываю я. Точно знаю, что сейчас ров еще не наполнился. Моё дежурство послезавтра. Вам с Мишей надо «умереть» в ночь перед этим.

— А крюком нас из лазарета вытаскивать не будут?

— Зачем крюком? — удивился Дмитрий Павлович. — Из лазарета никогда так не выносят. Обычно я прошу кого-нибудь из пациентов. Они выносят трупы и кидают в грузовик. Тут уж вам придется потерпеть. Перед этим, конечно, умерших осматривает кто-то из надзирателей. Но думаю, когда скажу, что вы умерли от тифа, близко подходить они побоятся. Я хорошо вас загримирую, приближаться будет страшно. Вам нужно будет очень хорошо притвориться и не дышать.

— Я то смогу, — задумался Борис, — а вот Миша?.. Он же еще маленький. И вообще, что мы будем делать дальше? Вот выберемся из рва, куда идти? Это же Польша.

— Вам надо будет пробираться к железнодорожным путям. Посидите где-нибудь в лесу, понаблюдаете. Может удастся забраться в товарный вагон. Я не говорю, что будет просто, но пытаться нужно.

Борис внимательно посмотрел на лица сидевших в тесной комнатушке. Они сидели так близко, что касались друг друга коленями. Доктор Дмитрий Павлович — человек, который может существовать в лагере без бед, если не будет пытаться спасать заключенных. Соня — красивая молодая девушка. Она рискует жизнью ради них с Мишей. И Василий. О нём вообще отдельный разговор. Человек, которого презирают немцы и ненавидит большая часть заключенных. У него, пожалуй, самая незавидная доля.
Все эти люди хотят спасти его, Бориса, спасти Мишу, понимая, что погибнут, если операция провалится.